На грани

Майкл сидел в кресле, нервно постукивая пальцами по столу. Смотря, как Джо ходит из угла в угол, он нервничает еще сильнее. — Но она должна знать, — продолжила, явно недовольная его безучастием — должна знать свою сущность. — Гвен еще ребенок, — вставил он наконец. — Рано или поздно это проявится внутри нее, что ты скажешь тогда? Как объяснишь ей то, что скрывалось столько лет. — Я хочу, чтобы у нее было обычное счастливое детство, — ответил Майкл, хлопнув рукой по столу. — Ей всего семь лет, насколько я знаю, первые признаки появятся к шестнадцати. Она должна жить как обычный ребенок, который не готовится к тому, что ее могут убить в любой момент и… Он резко остановился, когда заметил как она подошла к столу и молча смотрела на него. — Вся ее жизнь — это борьба. Если ее не подготовить с детства, представь, какой бурей на нее обрушится эта новость, когда ей исполнится шестнадцать. Тем более мы не можем загадывать точную дату, ведь она другая. В ее организме течет кровь не только Ланстриджей, но и твоя. Пойми, чем раньше мы начнем ее обучать, тем лучше будет для нее, — старалась она вбить в его голову то, чего сама безумно боялась. Близилось что-то, чего она понять была еще не в силах, и это пугало. Джозефин понимала, что если не обезопасит дочь, то все ее старания будут напрасны. Они итак слишком долго ждали, пора было начать уже давно. Подхожу к окну, чтобы посмотреть на сад. Лето в этом году не хочет себя никак проявлять. На небе тучи, скоро хлынет дождь. Под такую погоду нет желания чем-то заниматься, только лежать в кровати, смотреть «Дневник памяти» и грустить. Укутанная в теплый плед, иду вдоль стены своей комнаты, чтобы подойти к прикроватной тумбочке, на которой стоит кружка со свежезаваренным кофе. Делаю шага два к намеченной цели и чувствую, как внезапно возникает боль в области висков, голова идет кругом, собираюсь сделать еще один шаг, чтобы присесть на кровати. И шагаю в пустоту, а дальше темнота.

***

— Эти обмороки участились, почему вы не можете что-нибудь сделать? Ей нужна помощь, понимаете? — Мы пока не установили, что с ней, нужно взять кровь на анализ, — отдаленно, словно я в каком-то туннеле, слышу голоса. Не могу разобрать чьи, но определенно знакомые. Стараюсь открыть глаза, но не получается. Мое тело меня не слушается. Повторяю попытку и вновь проваливаюсь в сон.

***

Сижу на кровати, ноги под одеялом, на меня устремлены три пары глаз: нашего семейного доктора, Ламбера и моей мачехи. — Детка, как ты себя чувствуешь? — интересуется Мила. Прошло пару минут с момента, как я очнулась, а окружающие меня люди не хотят оставить в покое. — Мисс Сноу, вы нас слышите? — задает вопрос док. Медленно киваю головой, боясь снова отключиться. — Скажите, пожалуйста, как часто за последнее время у вас происходят эти обмороки? — Что за вопрос док, вы ведь и сами знаете, — отвечаю я бесчувственным голосом. — Знаю, верно, но нам нужно увериться, помните ли вы, как часто это происходит. — За последний месяц раза три, может, четыре, — отвечаю, а док Шермид что-то строчит в своем блокноте. Потом он мне задал вопросы о моей головной боли, хорошо ли я питаюсь и посоветовал мне частые прогулки на свежем воздухе. Объяснив, для чего нужна кровь на анализ, он взял свой медицинский чемоданчик и удалился из моей комнаты вместе с Милой, та пошла проводить его. — Чего-нибудь желаете, мисс Сноу? — спрашивает Ламбер, наш дворецкий. — Сколько я находилась в отключке? — задаю волнующий меня вопрос. — Около 20 минут, мисс. Я пришел к вам, потому что услышал громкий звук рядом с вашей спальней, но после стука в дверь, который я повторил дважды, вы не ответили. Поэтому, чтобы исключить ложную тревогу, я заглянул в комнату и увидел вас лежащей на полу. Пока Ламбер объясняет мне ситуацию, я быстро прокручиваю в голове. Двадцать минут. В последний раз я была в обмороке чуть меньше десяти минут. Значит, состояние ухудшается? С каждым новым обмороком его длительность удлиняется. Насколько мне известно от моего друга Ника, который учится в медицинской академии, если находиться в обмороке более тридцати минут, то дальше можно впасть в кому, если вовремя не будет оказана помощь. Не знаю, является ли это поводом для волнения, но врач рекомендовал прогулки, так что послушаюсь его совета хотя бы на этот раз. — Спасибо, можешь идти, — отвечаю дворецкому. — А как же ужин? — Принеси его в комнату, пожалуйста. Прошло три месяца. Долгих, грустных три месяца лета. Как смешно, правда? Ведь лето обычно заканчивается, даже не начавшись. Но в моем случае каждый день был просто невыносим. После похорон отца я неделю не выходила из комнаты. Мне не хотелось кого-либо видеть и разговаривать. Я не могла поверить в реальность происходящего, постоянно говорила себе, что это неправда. Мне он часто снился в кошмарах, я словно сумасшедшая бегала среди ночи по дому, пытаясь найти папу. В один день пришла моя близкая подруга, мы хорошо поговорили, поревели, посмотрели грустных фильмов. Я не почувствовала облегчения, но ее поддержка была мне приятна и безумно важна. Она буквально достала меня из моего кокона, который я вокруг себя построила. Был конец первого курса, и я поняла, что единственный выход заглушить хотя бы ненадолго ту боль, что была где-то в груди, — это взяться за учебу и подготовиться к сессии. На практику я не вышла, но это решила Мила, каким-то образом договорившись с деканом. А после окончания учебного года меня снова накрыло. У меня несколько раз были истерики, я перебила, наверное, всю посуду в доме. Было такое чувство, будто от тебя оторвали часть твоего сердца и стерли с лица земли. У меня началась, как часто именуют это состояние в психологи, депрессия. В которой я нахожусь, наверное, по сей день. Поворачиваю голову вправо, открываю второй ящик тумбы рядом с кроватью, достаю письмо. Прошло три месяца. Никаких сообщений больше от него не было. Как и от меня ответа. Кручу бумагу в руках и начинаю перечитывать, снова. «Здравствуй, Гвендалин. Мы узнали о случившемся, прими наши соболезнования. Прошло много времени, надеюсь ты не держишь зла. Мы с твоей мамой будем рады принять тебя у нас в Иллинойсе. Тебе нужна наша помощь. Дэвид». Нужна помощь? Что он хотел этим сказать? Помощь в том, чтобы оправиться от потери отца. Если так, то они последние люди, которые могут мне в этом помочь. Дэвид. Так подписал письмо ухажер моей матери. Никогда не видела его, поэтому, когда только узнала, что у нее кто-то появился, был открытый интерес к его личности. Отец сразу закрыл эту тему. Он не хотел ничего слышать о маме. И Милу, как выяснилось, тоже не посвящал в подробности. О своем названном отчиме я узнала в возрасте десяти лет, ребенком я была любопытным, мне все нужно было знать. Я с детства любила держать все под контролем. Хотя какой контроль мог быть у маленькой девочки. Всего лишь иллюзия, что все в порядке, все как должно быть. Об этом письме я попросила Ламбера никому не рассказывать, тем более Миле. Не за чем знать о том, что моя любящая мамочка решила дать о себе знать спустя столько лет. Но если они считают, что мне нужна их помощь (как бы абсурдно это не звучало), почему больше не посылают писем. Да и почему бы не воспользоваться телефоном или электронной почтой, хотя откуда они будут знать данные. В течение трех месяцев мне довелось все обдумать. Надеюсь, их молчание не знак того, что они передумали. Следующий день начался как каждый предыдущий день этого лета. Я проснулась в девять утра или около того, снова зная, что не выспалась. Иногда мне кажется, что я больше никогда не смогу почувствовать бодрость после сна. Мне снова приснился кошмар. Отец вел автомобиль, когда началась перепалка между ним и Милой. Я пыталась абстрагироваться от них, чтобы не подлить масла в огонь. Злясь, отец все больше давил на газ. Разогнавшись до неимоверной скорости, он не заметил, как навстречу ему едет большая фура. Все произошло в один миг, а в момент столкновения я проснулась. Каждый день — новый сон, новый кошмар, и один хуже другого. Я плохо сплю, и док обосновывает это депрессивным состоянием. Я не чувствую, что нахожусь в какой-то депрессии, мне просто безразлично все. Не хочется есть, чем-либо заниматься, выходить на улицу тем более, все кажется безнадежным. Но вспоминаю вчерашний случай с обмороком и понимаю, что абсолютно терять себя нельзя, нужно что-то делать со всем этим. Мне тяжело, но, думаю, отец желал лучшего для меня. После душа захожу в спальню и подхожу к окну. Сегодня погода радует ярким солнцем и отсутствием облаков. Может, сама Вселенная хочет, чтобы я не унывала. Хмыкаю своим же мыслям, да уж, более оптимистичных дум в голове не было с тех пор, как… не могу даже вспомнить, когда в последний раз улыбка озаряла мое лицо. Выхожу из комнаты в первый раз за последние три дня и иду по направлению к кухне. Прохожу мимо гостиной, в которой вижу Милу, говорящую по телефону. Думаю над тем, как бы начать с ней разговор. — Да, я поняла вас. Спасибо, я передам. Всего доброго, — заканчивает разговор моя мачеха. Отключив и бросив телефон на диван, она берется за голову, немного приподнимая распущенные волосы пальцами. — Что-то случилось? — безучастно спрашиваю, скорее из вежливости. Мила одна из немногих людей, которая не сбежала после смерти отца, она помогала мне справиться с болью, которую, как оказалось, чувствовала и она. Позже я узнала, что она была осведомлена о том, что отец ей изменял, но не стала подавать виду. Мачеха всеми силами старалась сохранить этот брак, т.к. очень любила моего отца. — Нет, детка. Это звонил док Шермид, он сообщил результаты анализов, — обернулась на мой вопрос, — в общем, в крови никакого вируса не нашли. Не знаю, хорошая это новость или плохая, ведь, не зная причину моего состояния, непонятно, как это лечить. — Мила, я хотела с тобой кое о чем поговорить, — начинаю я. Сажусь на диван, взглядом подзывая ее сесть рядом. — Да, Гвен, я тебя слушаю. — Я хочу поехать к матери, — резко с выдохом говорю, глаза Милы на это немного расширяются. — Детка, не думаю, что твой отец был бы рад этому. — Моего отца нет… — не могу договорить, ибо встает ком в горле, который скоростно стараюсь проглотить, чтобы говорить дальше, — думаю я достаточно взрослая, чтобы решать за себя. Тем более я не спрашиваю у тебя разрешения, а ставлю перед фактом и жду твоей поддержки, потому что у меня здесь больше никого нет, — звучит жестко, но я не желаю оправдываться в своем решении. — Милая, откуда это взялось? Все же было хорошо, да и скоро начало учебы, ты бросишь университет, уехав, даже не зная куда. — У отца есть много связей, с помощью которых я могу узнать точный адрес своей матери и номер ее сотового, поэтому с этим проблем не будет, —хоть адрес у меня есть, благодаря письму, я понимаю, что она имеет в виду другое, ведь действительно не знаю, куда я приеду. В чужую семью, в которой мне не рады или туда, где ждут. Мила долго смотрит мне в глаза, что-то пытаясь найти в них, но я уже решила, не отступлюсь. Лучше броситься в пропасть и самой узнать, что меня ждет, чем потом жалеть, что не решилась. — Хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше для тебя, то я тоже так считаю. Но твой отец никогда не хотел говорить о них с твоей матерью и, думаю, не просто так, я всего лишь хочу уберечь тебя от опасностей, ведь это то, чего желал бы Майкл, — когда она называет папу по имени, я вздрагиваю. — Спасибо, но я чувствую, что должна, — и она больше не задает вопросы. Хотя я знаю, что они у нее есть и немало. Я обнимаю ее, она прижимает меня к себе крепче, — Спасибо. Майкл встал из-за стола и подошел к ней, пристально глядя в ее глаза. — Ты слышишь, о чем говоришь? Она маленькое дитя, ничего не понимающее в жизни, ты хочешь разрушить ее. Хочешь сделать из нее бойца, воина. Для чего? Я ее отец и я сам защищу ее от всего, что может угрожать ее жизни. Джо покачала головой, опустив руки вдоль туловища. Он не поймет. — Я не должен больше видеть то, что ты пыталась сделать сегодня, ты же понимаешь это? Иначе мне придется принять меры. — Ты же знаешь… — начало было она, но он поднял руку, глядя ей за спину. На девочку, держащую в руке любимую игрушку, что подарил ей отец. Их дочь. Джозефин обернулась и ее сердце сразу растаяло, она подошла к ней взяв на руки. — Этот разговор еще не окончен, — прошептала она, зная, что он услышит, и скрылась за дверью.