на полях

«Я не буду плакать, нет! Мужчины не плачут! Мужчи... ны не… Плачут…» — солёный вкус на губах был привычен Накахаре с самого детства. Мелкие капли слёз лились одна за одной, непосредственно сливаясь в большие горькие на вкус группы. Хоть было невыносимо больно, он не чувствовал ничего — он был рождён бесчувственным. Хотелось кричать, громко и безостановочно, так, что сносило крышу и нещадно рвались гланды; чтоб тело трясло в агониях и мозг шептал «Остановись!». Лечь на гладкий мраморный пол в туалете, вдыхая старый, с детства известный аромат до корки попаленного приюта и… умереть. Тихо в кабинке, чтоб даже никто не заподозрил отсутствия рыжего паренька сегодня в столовой. Но так нельзя, ведь он, Чуя — сильный. А сильные не плачут. Л о ж ь. Сильные плачут. Вот только Чуя не сильный. Рыжие пряди неприятно липли и к лицу, закрывая обзор на исписанную тетрадку в клеточку. По математике. Накахара был из этих самых сорванцов-непосед, что никогда не любили и до последнего удара сердца ненавидели школу, молясь на преждевременное начало каникул и благоговевая от счастья, когда их очередной прогул был не замечен. Но при этом учился он отлично. Наверно лишь потому, что для него — сильного это было слишком легко, ведь он знал лучше других. Особенное место с его сердце занимала математика. Именно математика, математика младший классов, без всяких там алгебр и геометрий. У него тогда была тетрадка с мотоциклом — Чуя помнит. Он благополучно писал туда разные формулы, что диктовал учитель, решение задач и равенства. А ещё писал стихи на полях тетради в клетку. Красивые стихи — стихи о боли. О его боли. «наколдую себе счастье, порчей подсоблю врагу. ведьмин узел на запястье крепко-крепко завяжу.» — со временем всё стихало, даже боль, как физическая, так и душевная. Смелости хватало иногда даже на то, чтоб вернуться в класс, смиренно забыв этого придурка. Рыжие волосы, рыжие… Как непокорная лисица. Глаза голубые, голубые… Как небо, как море. Низкий рост. Сглаженные черты лица. Ему не нравилось это. Нет. Он выделялся. Он был похож на девочку. Это плохо. Он некрасивый. Так Накахаре сказал Осаму Дазай — его личное, блядь, несчастье. Чуя Накахара играл в жизнь. Он проиграл. Чуя Накахара играл в правду. Он тоже проиграл. Однажды, Чуя Накахара сыграл в смерть и ложь. Он выиграл.

«заклинание составлю, нашепчу его огню. кто не хочет, тех заставлю, делать всё, как я велю.»

Жизнь не улыбнулась ему с самого начала, не протянула руку и не дала пять. Он сам схватился на рукав плаща и жалобно застонал «Не уходи!», но его, Чую, оттолкнули. Что же, он привык. Теперь он уже взрослый — ему четырнадцать. Теперь он уже сильный. Теперь он непременно выиграет. Но Чуя Накахара опять ошибся. Быстро проматывая всё куски жизни, рыжий отчаянно застонал. Лёгкий ветерок щекотал кожу, он тихо кричал. Чуе не было больно физически, но было больно душевно. А душевная боль, говорится, острее всяких кинжалов. Он закуривает грусть пачкой сигарет с ментолом. Этому его научили в приюте. Всё тот же Осаму Дазай. Ему всё ещё больно, но он по-прежнему пишет стихи на полях тетради.

***

Ч. Накахара. 22 года. Один из пяти глав Портовой Мафии. День рождения — двадцать девятого ноль четвертого. Способность «Смутная печаль». Вот кем он стал. Коротко и ясно. Но он никак не сожалеет. Ненавистный звон будильника, кто вообще его придумал?! Накахара приподнимается на локтях и отчаянно «плюет» в белый потолок. Очередной блядский день, блядской жизни, его блядского существования — блядкой «Смутной печали». Веки сонно ползут вниз, а сердце ноет. Нет, не от любви, как в детских сказках о принцессах, а от густой, жгучей боли; шляпник задыхается, давится воздухом. Он давно вырос. День начался не славно. Скрежетя зубами в желудок удалось кинуть лишь пол яблока, сделанный на скорую руку бутерброд и запить всё это дело колой. Нещадно дул кондиционер, разгар лета, всё просто обязаны сидеть дома, но он, дурачина, прётся на задание, данное свыше. Чуя не против. Чуя радуется. Чуя долбоёб. Длинные густые пряди полностью высохли от жары и пусть даже к потной, такой сухой коже не липнут. Тонкие пальцы с выпирающими костяшками тянутся к курку. Выстрел. Еще один. На сегодня, пожалуй, закончим. Вот так всегда — он жадно старается, вдыхая запах свёрстанной, старой крови, что буквально пропитывает помещение. Он трудится, готов подарить наслаждение смерти любому, но вот только ему — никто. Ведь Чую слишком боятся, он ужасен. Да, определенно. Сегодня день прошел как обычно. Он вспоминал былые времена, он скорбел о них, запивая грусть порцией валерьянки, листал старые фотографии, осматривал каждый синячок и шрамик полученный в том же приюте и читал стихи, записанные у него на полях.Чуя до сих пор их пишет. Это поднимает настроение, знаете? Возможно, тупая привычка. Места для нормального блокнота или полноценного произведения нет, как и времени, собственно, тоже. Хочется поделиться с кем-то мыслями, своей болью, да вот только не с кем; ведь понять его в такие моменты может только тетрадь и только в клетку. …а еще он вспоминал Осаму Дазая. Его бывшего врага, вскоре бывшего товарища и по совместительству — напарника. Тот покинул его, бросил в бездну отчаянья, а сам остался наверху; очень жаль, Чуя был бы не против упасть туда именно с ним. В приюте они были в одной группе, Накахара на несколько месяцев старше. Управлять им, словно дешёвой куклой было очень легко, но ведь он сильный и независимый, как думал сам голубоглазый. Ложь самому себе для Чуи — привычное дело. Это помогает быстрее залечивать душевные раны. Но ведь ложь — это всего лишь приукрашенная правда. Накахара никогда не врал себе, он всегда говорил приукрашенную правду.

***

Последний сидел на желтых, ржавых качелях в заброшенном детском парке и думал о неполноценности его бытия. Давно уже смеркалось. Сегодня он выполнил задание на отлично и может позволить себе немного отдохнуть. Ветерок щекотал бледную кожу, сухая трава шелестела под ногами, угинаясь под весом, было совсем не приятно. Лето выдалось паркое. Как уже говорилось ранее, сегодняшний день для шляпника из Портовой Мафии прошел вполне обычно, за исключением одного странного сообщения пришедшего на его телефон примерно в это время. «Привет. Помнишь меня?)»

«Кто ты?»

«Ну вот. А я думал, что малышка Чу меня помнит (» Неприятно что-то дернулось внутри. Словно низ живота горел огнём, а в тело тот же час было воткнуто тысячу ножей. Кулак сжался сам по себе, а телефон полетел на землю. Он же в режиме полёта. Душа горела адским пламенем; тело жаждало действия, нервы жалостно подрагивали, всё ещё оставаясь на волосинке. «Малышка Чу» — так его называл только один человек. Но какой человек. Тот, кто всегда выйдет из воды сухим, тот, кто разрушая жизни сотен сам остаётся ся весёлым и задорным, при этом сгнивая где-то внутри, тот, под чьей маской дурачка скрывается жестокий маньяк. Нет смысла называть его имени. Вы его знаете. Чуя тоже. Вот только. Для Чуи его больше нет. Осаму никогда не жил правильно. Его можно было лицезреть на стройках, заброшенных зданиях, в запретных комнатах приюта, на кладбище, в неправильной для него компании. Ведь сам Дазай был неправильным. Неполноценным. Если для Чуи врать себе — привычное дело, то для Осаму — нет. Чуя врёт себе постоянно, а Дазай — никогда. Дазай говорит себе приукрашенную правду. Осаму не врёт, потому что смирился с безвыходностью своего положения. Он хочет умереть, но он только думает о смерти. Если Чуя пишет стихи на полях тетради в клетку, то Дазай — режет душу каждую субботу. Он полностью смирился с тем, что — он ничтожество, даже если окружающие говорят, что это совсем ни так. Он правая рука босса Мафии, он — сильнейший эспер, он нужен сразу двум организациям, ему никто не причинит вреда и не убьёт. А как жаль. Он знает это. Поэтому и плачет в субботу. Так хочет соврать себе, что счастлив, что ты нужен, что ты любим. Но Дазай не может. Он не лгунишка. Только разве что по отношению к другим. Осаму научил своего маленького друга много чему, в основе плохому, при этом так сильно завидуя ему. Пожалуй, это единственное, в чём суицидник может соврать себе. Осаму Дазай режет душу лезвием для бритья каждую субботу. Это очень помогает успокоиться, прийти в себя, так же, как для Накахары — писать стихи. Изрезает в клочья большими кусками один за одним то, чего нет. Ведь у Осаму Дазая нет души, он родился бездушным. Он травит её, вновь и вновь. Из-за него. От него. Для него. Суициднику надоело играть в игры как в детстве. Он уже давно вырос и наигрался. Однако душа рвётся наружу, но дверь-то закрыта. Остаётся лишь отчаянно кричать где-то внутри себя. Когда Дазай ушёл из Мафии, Чуя в одиночку выпил бутылку чудесного вина 75-го года. А ещё запивал горе и открыл себе вены. На следующее утро парня откачивали. А потом Накахара удалил номер телефона Осаму. А у последнего он остался. Сердце светилось ярче всякой звезды на ночном небе, когда суицидник обнаружил его средь контактов. «Коротышка Чу». «Любимый коротышка Чу». Захотелось поговорить. По душам, как дети; уже много воды утекло — не вернуть, может, начать всё с начала? Решил написать. Но вдруг сердце яро подскочило. Чуя ведь… Чуя ведь не чувствует того же, что и он сам. Это была самая большая ошибка в его жизни. Но почему-то тело не слушалось.

«Сегодня в десять в Центральном парке.»

Чтоб его.

Мы изменились все. Мы выросли. Уж, рядом нет тех, с кем начинал. Хорошее… Плохое… Было ли? Я много помнил, много забывал. Года летели, жизнь нас всех меняла. Кто хуже/лучше стал, не мне судить. Я помню всё, с конца и до начала И никогда мне это не забыть.

***

Вдыхая лёгкий, прохладный воздух кожа насыщалась уже не таким болезненно-бледным цветом, настроение поднималось и больше не хотелось рыдать в подушку. Шоколадные, чуть волнистые волосы перебирались и развевались на ветру. Под углом тёмного освещения всё казалось таким родним, приятным и блаженственным; зелень тусклая и не щипет ему глаза, а трава мягкая, можно разлечься, приняв позу эмбриона. Всё равно никто не увидит, ему можно. «21:56» — Дазай ждал в парке. «22:02» — Дазай по прежнему ждал в парке. «22:11» Дазай всё ещё ждал. «22:30» — и всё ещё в парке. «22:49» — Дазай больше не ждал никого в парке.

Знаешь, что значит грустно? Это когда в душе дождь, Когда внутри у тебя пусто И до костей пробирает дрожь.

«Но он же придёт, верно? Да-да, несомненно придёт! Вот прям сейчас, ещё секундочку. Чуя ведь всегда держит слово.» — опять душевная боль, разочарование, горечь, обида. Невкусная каша. Рука опять потянулась за лезвиями в кармане. Нельзя.

Знаешь, что значит больно? Это когда ты одна в толпе, Когда любовь даёт тебе вольную, Говоря: «ты не при чём, дело во мне».

У Осаму не было принципов. Он творил зло без них. Умудрился прожить свою жалкую жизнь без правил и каких-либо намерений. Но него была одна мечта — умереть ещё после смерти собственных родителей, ещё в приюте, с Чуей. Тогда бы ничего этого не было. Дазай не жил всё это время, он просто существовал без определённой на это причины. Но сейчас… Но сейчас ему по-истине хотелось жить. Именно жить. Он верил, что никем не покинут. Надежда умирает последней. Длинные, гибкие пальцы разорвали на мелкие кусочки упаковку с лезвиями. Сжатые в кулак, порезы на тонкой коже, из которых мелкой струйкой брызгает алая, противная жидкость на землю. Приятно. Он радуется. Хочет больше.

Знаешь, что значит сойти с ума? Это когда любовь внутри, Когда ты со всеми, но всё же одна, А душа повторяет: «жди его. жди».

Вытягивает пару штук из пачки. Подносит к закутанному рукаву рубашки. Ещё чуть-чуть и ничего не будет. Не будет больно, верь в это. Эта попытка тоже окажется неудачной — он понимает, однако это даст покой душе хоть на какое-то время. Зажмурился, приготовился. Приготовился получать наслаждение, надеясь, что сможет умереть. Но тёплая ладонь в перчатке хватает Осаму за край плаща, оттягивая. Вот опять, эта миниатюрная ладошка опять спасла его. — Только попробуй ещё хоть раз причинить себе боль. Будешь искать свою голову в глубокой вонючей канаве, уж поверь, для тебя я постараюсь, — мягким голосом успокаивает, придавая всей этой картине насмешливого вида, голубые глаза блестят поистине счастливой улыбкой и почему-то всё же хочется плакать. Накахара крепко сдавливает его руку, до посинения, он просто не может её отпустить. Он боится, боится того, что Осаму снова уйдёт, растворится, покинет его, прям как тогда. Однако он даже не собирается уходить. Какой-то неприятный ком подкатил к горлу. Так и хотелось сказать: «Прошу, не покидай меня! Не уходи, слышишь? Ты нужен мне.», но слова почему-то не вставали на свои места и не лились прекрасной музыкой голоса, только тихое мычание и горький плач в плечо напарнику. Суицидник в первый раз видел плачущего рыжика. Мужчина видел в нём сильного, независимого человека, над которым можно хорошенько поиздеваться и в то же время подбодрить. Мог созревать Чую в любом настроении: грустном, после неудачной миссии, раздражённом, когда что-то шло не по плану, сварливом, когда тот ругал подчинённых, плаксивом, во время большой депрессии и очень грустном, когда кто-то, после очередного задания под его начальством уходил в мир иной. Но никак не плачущего. Но ведь это нормально. Ведь Чуя сильный, а сильные, как известно, не плачут. «Не отчаивайся, потому что ты сильный… не смотри на всех» «Потому, что ты сильный». Сейчас шляпник плакал — слабый. «Не отчаивайся». Отчаяние — это почти одиночество, а Чуя Накахара был одиноким. Но не настолько, как думал сам. Дазай знал это. Они сидели на лавочке в том же парке, так и не проронив ни слова. Ветер развивал волосы, тёмная шляпа давно улетела куда-то за горизонт, но это никого не волновало. — Знаешь, Осаму, ты всё ещё тот же долбоёб, — утыкается носом в грудь и тихо шепчет привычные слова. — Это ещё почему? — вопросительный взгляд банально устремлён на бывшего напарника. Дазай со страхом бегает глазами, пытаясь найти в себе причину такого тона. — Перед тем, как назначать мне встречу, мог бы хоть время нормально настроить. Часы в твоём телефоне спешат на час, — рыжий смотрит ласково, с некой деталью насмешки, которая так привычна его образу и крутит в руках смартфон. Шатен панически подскакивает, отбирая у Накахары выискиеваемый предмет и в измотанном шоке взирает на него. Не может двинутся; забывает, как дышать. Осознание приходит последним. Он всё-таки любим, он всё-таки нужен. — Спасибо. Спасибо, Чуя. За всё, — не дожидается ответа, подтягивает в себе и резко целует. Умело, но отрывисто и осторожно, словно стараясь не обжечь, не причинить боль. Рыжий на секунду зависает. Слегка проводит языком по нижней губе. Его уста такие горячие и желанные, всё это время именно они были целью Осаму жить дальше. Накахара не выдерживает первым — первым углубляет поцелуй. Дазаю это только в радость. Дазай и не пытается сопротивляться. Это неправильно. Оба понимают. Это так странно и в то же время желанно. Особенно если посмотреть со стороны. Только бы подумать, эта история из тысячи оборотов судьбы выбрала именно этот. Странная у них судьба. Зато теперь оба чувствуют себя поистине счастливыми. Голубоглазый больше вжимается в грудь шатена. Так тепло и уютно, почему он не замечал этого раньше? Гробовая тишина, они прекрасно понимают друг друга без слов. — Пойдём в кафе, — Чуя говорит уверенно, никакой неловкости или робости. Это утверждение. — Типо свидание? — Осаму вопросительно поднимает бровь, перекрещивая их пальцы в милом «замочке» и услышав тихое «Можно» его уста принимают ещё одно соприкосновение. Чуя не целует, Чуя кусает его губы, так Дазай ему кажется намного вкуснее. Проникает в рот глубже и глубже, проводя языком по ряду ровных зубов, облизывая нёбо. Этому его тоже научил Осаму Дазай. А после слышит ответ: — Куда ты хочешь?

***

Ночь. Кафе. Холодный кофе. Робкий свечки огонёк. Я по неудачам профи, Видно, жизнь — не мой конёк. Я не знаю чувства счастья, Не хватаю с неба звёзд. Картой жизни на запястье Шрамы ножевых полос. В моей жизни много боли, Много роковых потерь. Сердце просится на волю, Но, увы, закрыта дверь. С грустью я почти смирился, Научился любить серый цвет. Ото всех в себе закрылся, Чтоб найти то, чего нет.

Много времени прошло и также много воды утекло — это неизбежно. Сейчас для этих двоих оно остановилось. Знаете, те приятные моменты, когда в домашней обстановке смотришь телевизор, лениво приподнимаясь на локтях, дабы переключить на другой канал, ведь началась ненавистная программа? На коленях, свернувшись в калачик сопит кот, а рядом сидит любимый человек. Оба сейчас счастливы. Чуя знает — он любим, и будет таковым ещё долго - пока сам не прекратит любить. Чуя Накахара играл в жизнь. Он проиграл. Чуя Накахара играл в правду. Он тоже проиграл. Однажды, Чуя Накахара сыграл в смерть и ложь. Он выиграл. Но теперь Чуя Накахара сыграл в любовь. Ему достался главный приз. И Дазаю больше не приходится врать себе, что он кем-то любим и кому-то нужен. Теперь это правда. Чуя больше не пишет стихи на полях тетради, а Осаму незачем резать душу каждую субботу.