что-то влажное из глаз — на паркет

Безусловно, Хендери был лучшим собеседником среди них: и дело было не в том, что Сяоджуновcкую привычку вести беседу глубже, чем предполагается, тот принимал терпеливо и не смеялся на его порой аляповатую и неуместную привычку; дело было в том, что он увлеченно заражался темой и, даже если не особо разбирался в ней, задавал бесчисленное число вопросов, распаляя Сяоджуна. И в какой-то момент во время очередной такой беседы, Сяоджун понял, что... ему нечего говорить; слова сами забылись, потому что он оказался очарован искренними глазами Куньханя, в которых, кажется, вселенные вертелись, а взор их хозяина был направлен только на него: словно рядом не было смешного ЯнЯна и непосредственного Сюйси; словно в этот момент существовал только он. И, возможно, высмеиваемый драматизм проявился в очередной раз, потому что внезапно от ощущения огромной благодарности захотелось плакать - поэтому он, шокированный от свой собственной реакции на Хендери, шокировано моргал, предотвращая любые эксцессы. - Все хорошо? Выражение лица Куньханя из непонятно-восторженного перешло в взволнованное; и ко всему букету эмоций Сяоджуна захлестнуло виной. - Да, просто, устал, отдохнуть надо, мозг отказывается работать. Он отводит глаза в пол, чтобы минимизировать собственный конфуз; радуется, что лицо его по большей части краснеть не может - иначе бы уши светились красным даже в полутьме комнаты для практики. Куньхан понимающе кивает и хлопает своей теплой ладонью по охладевшей Сяоджуновской: - Хорошенько отдохни. Добивает, кажется, то, что Кунхань заимел привычку брать его за руку - нет, не в случайном порыве смеха или шока; а мягко и многозначительно смотря ему в глаза, в очередной раз слушая его тяжеловесные мысли. Сяоджуна кое-что тревожит; в очередной раз - он вообще был сильно подвержен тревогам, о 70% процентах которых даже их лидер не имел понятия. Ночью, разложив на кухонной тумбе свою коллекцию снеков, Сяоджун листал комментарии под его с Сюйси видео, жуя хлебцы с лимоном. Возможно - так называемый «эффект ночи» или же его впечатлительная натура; но все комментарии про то, как он «сконфузил» Сюйси и был не к месту серьёзен стучали где-то рядом с сердцем больно. В тот момент он думал, что это будет интересно, проявить креативность, показать собственную индивидуальность. Сейчас же он был не уверен совершенно. - Что делаешь? - раздалось рядом с ухом; и Сяоджун от испуга дернулся назад, врезаясь спиной в живот; но сразу успокоился, со вздохом учуяв знакомый терпкий парфюм со сладкими нотками корицы. Только один человек использовал духи не только на выход — а также душил им подушки-пижамы и всю домашнюю одежду. Сяоджун расслабился, немного облокачиваясь на стоящего позади вплотную Хендери. Тот пытался высмотреть, что же там такое Сяоджун смотрел в ночи. - Да так. «Да так» обычно с Хендери не работало - Сяоджун совсем об этом позабыл: видимо последние две мозговые клетки испарились вместе с последними розмариновыми крекерами из вазочки. Было приятно ощущать знакомое тепло спиной; Сяоджун решил не предавать этому значение, аргументируя это усталостью. Смертельной усталостью. - Ваш с Сюйси выпуск? Сяоджун сжал губы в тонкую полоску, чувствуя себя не в своей тарелке и оторвался от тепла Кунханя; он совершенно не хотел об этом говорить. Поэтому закрыл глаза и не ответил; вдруг Кунхань магическим образом испарится. (как и крекеры. и мозговые клетки, тоже.) Когда открыл - Хендери уже сидел рядом на стуле, взволнованно смотря на Сяоджуна. - Не важ— Все возмущения умирают, когда Кунхань берёт за руку: он цепенеет, его мутит, потому что все мысли концентрируются вокруг того, какая теплая и немного шершавая ладонь Вона. - Каждая мелочь, что делает тебя грустным, важна. - Меня слишком многое делает грустным, это моё нормальное поведение, - фыркает Сяоджун, выходя из транса, навязанного приятным ощущением чужой руки. И вообще-то даже Сяоджуновская упрямость безоружна перед взгляд глаз Хендеривских больших. Жуёт губу. - Кажется, я... - он не знает как сформулировать мысль, - Не знаю. Хендери одобряюще поднимает уголки губ в улыбке; пиф-паф, войска Сяоджуна поднимают белый флаг и безвозвратно сдаются; и он готов разложить все карты прямо здесь. Глупое, глупое сердце. Взгляд его на секунду падает на руку поверх собственной - и эстетическое превосходство в виде более крупной пропорциональной ладони и проявляющихся венок на тыльной стороне не заставляет его чувствовать более ущербным - ему просто нравится ладонь Куньханя, что даёт так много тепла лишь свои присутствием. Как и сам Куньхан. - Неинтересный? Скучный, кажется... ну, даже если Лукас не смог улучшить ситуацию... - он старается не смотреть на переплетенные руки; отводит взгляд к холодильникуя, цепляется за покрытые пылью магнитики, и старается не отвлекаться на стук часов, что кажется безумно громким в тишине квартиры. Он молчит с минуту, а Хендери терпеливо ждёт, так терпеливо, что Сяоджун думает: Земля должна быть благодарна за существование такого человека, как Вон. - Обычный. Никому ведь не интересно на такого смотреть? Если бы у меня не было внешности— Сяоджун чувствует на себе взгляд Хендери и расшифровать его не может, ведь не может уловить хоть краешек его лица, погруженный в самобичевание. - Как певец... У меня есть навыки и голос. Как человек? Он вспоминает тысячи ситуаций, когда не мог поддержать никакую шутку, лишь посмеиваясь над хохмами других мемберов со стороны. - Зануда и трудоголик. Разве... в такой индустрии я могу быть чем-то стоящим? Разве хоть кто-нибудь меня… запомнит? Там, куда утыкают носом Сяоджуна, ещё сильнее пахнет корицей и он не может решить нравится ли это ему или нет, чувствуя покалывание странные ушей краснотой смущения, а щекой — шершавую ткань толстовки: никогда он не мог понять их с Яном любовь к этому предмету гардероба. Все как во сне на самом деле - он не чувствует своего тела абсолютно, только лишь там где его касаются руки Хендери, стискивая в своих фирменных объятьях коалы, словно прикосновениями придавая наконец значение Сяоджуновскому существованию. Наверно, тот ожидал, что Сяоджуна прорвёт - поглаживал правой рукой по спине, обходя торчащие позвонки аккуратно. Другая рука уютно покоилась снизу поясницы, отчего бабочки в животе шуршали яростнее крыльями своими. Вообще-то немного легче; и безусловно немного хуже: он чувствует жалость чужую каждой клеточкой своего тела - по мнению, совершенно не заслуженную: ведь это лишь его вина, что он не смог развить самого себя, не смог сделать себя интересным, весёлым и- Что-то влажное касается его ладони, но то были не слёзы: он поднимает свою неимоверно тяжёлую голову с плеча Хендери и скашивает взгляд: мягко и нежно, словно самое драгоценное на свете, тот целует его ладонь. Целует кротко и восхищенно, подобно вассалам, боготворящим их лорда — мурашки бегают по спине словно бешеные. У Куньханя вырывается какое-то простое и искреннее, сказанное с таким смирением и безмерной лаской: - Если бы ты только знал, насколько прекрасен ты сам, а не только твоя внешность. Сяоджун замирает; а его ладонь, на которой ожогом отпечаток губ Хендери начинает дрожать. Кунхань спустя секунд пять лишь начинает осознавать, что сделал и что сказал: у него невыносимо красным становится лицо; а глаза в испуге расширяются, размером становясь, кажется, с блюдце. Для одного вечера Сяоджуну слишком много, много всего. Он моргает неверяще, и что-то влажное из глаз — на паркет, а потом на толстовку розовую Кунханевскую. Сяоджун не понимает, зачем Хендери это делает; ему уже дурно от рвущихся на волю бабочек в животе, и он просто хочет чтобы это прекратилось; чтобы Хендери перестал валять дурака и играть с его сердцем. На самом деле, глубоко в душе он знает, что Кунхань слишком хороший человек для такого. Рука на его пояснице ощутимо дрожит; а сам Хендери тяжело дышит, явно пытаясь справиться с нарастающей паникой: паникой быть отвергнутым. И все из-за одного невинного предложения. Сердце-то у него пускай и широкое, но хрупкое как фарфор. Но несмотря на все страхи, что плещутся в его глазах, Хендери не берёт свои слова назад; не убирает руку с поясницы и не отводит взгляд. И эта смелость напротив придаёт Сяоджуну сил не оттолкнуть, как он делал это со своими близкими всю сознательную жизнь. А подпустить. Он думает: что если поцелуй тыльной стороны ладони оказался настолько волнующим и приятным, как же его сведёт с ума прикосновение губами к губам Хендери. Так глаза на простых друзей не смотрят; с щеками красными и подрагивающей губой тоже; и упрямо взгляд так не отводят, думает Сяоджун. А ещё не проводят пальцем большим на по его губам восторженно, как только он пододвигается неловко на добрый сантиметр ближе, и они, наконец, делят одно дыхание на двоих. Когда он прикрывает глаза, словно по волшебству палец сменяется теплыми губами. Мир глушится по всем частотам; а ладони Сяоджуновские находят себя в мягких волосах Хендери. Поцелуй имеет горечь чая чёрного крепкого; и Сяоджун чувствует как все напряжение, что скопилось у него в нутре клубком отпускает, когда он приоткрывает рот интуитивно, негласно предлагая зайти дальше простого прикосновения губ: ему жизненно необходимо почувствовать себя нужным. И ещё - немного любимым; потому что сам себя никак не может полюбить. Сяоджун залезает ладонью холодной под толстовку розовую и ведёт вверх, с удовлетворением замечая как напрягается живот Хендери; и на ощупь ищет родинку на груди, пальцами рисуя круги под ключицами. Они отрываются друг от друга когда воздуха совсем не хватает и замирают, разглядывая: Сяоджун думает, что Хендери восхитителен с взлохмаченными волосами, покрасневшими щеками и губами; в глазах больших вместо звёздных скоплений теперь болота чувств непроглядных - восхищение, любовь и жажда. В ответ на его мысли, Хендери вдруг подает голос и хрипло говорит, тихо и искренне, словно уже нестесненный никакими рамками: - Видел бы ты, как ты прекрасен, - и большими пальцами огибает острые тазобедренный косточки, отчего Сяоджун совсем забывает как дышать, - я люблю тебя. Сейчас было не так уж страшно слышать эти слова, потому что из-за возбуждения все горы кажутся покоряемыми. Он опускается на пол, бережно ведомый Хендери. - Господи, Сяо, ты не представляешь, как я люблю тебя. За сегодняшний день Сяоджуну хочется плакать от избытка эмоций уже третий раз и это практически рекорд. Но он лишь тянет свои руки к предплечьям чужим, цепляясь якорем. - Я люблю тебя, - мантрой по ушной раковине, когда между их телами опять не остаётся ни одного сантиметра. Сяоджуновское лицо берут в руки, подставляя лунному свету и любуясь, любуясь, словно запоминая образ на столетия вперёд. И, возможно, если такой восхитительный человек, действительно любит Сяоджуна; то, может быть, ещё не всё потеряно. Потому что, как оказалось, его любимый человек любит его в ответ. И Сяоджуну практически совсем не страшно сказать в ответ: - Я тоже люблю тебя.