ГРЯЗЬ (2015)

Германия и все воспоминания, с ней связанные, остались позади, постепенно уходя из памяти. Тур продолжался. Судьба и контракты, две взаимосвязанные вещи, вначале занесли нас на родину, позволив буквально один день побыть с родными, а потом так же стремительно унесли за океан. Мексика, одна из самых страстных и безумных метал-сцен в мире, встретила нас с распростертыми объятиями. Грандиозный Knotfest, конечно, был не только огромным праздником, но и огромной ответственностью. Фанаты и фотографы рвали нас на клочья. Больше всего доставалось мне, как лидеру, и Денису — как фронтмену. Весь его сексуальный пыл в одночасье угас, и он превратился в измученного истощенного ребенка. Я понимал, что это произошло не только из-за необходимости делить сцену с Дэйвом Мастейном, но и потому, что я не отвечаю ему взаимностью, но поделать я ничего не мог. Все мои попытки проявить по отношению к нему заботу разбивались об глухую стену — Стофф просто смотрел на меня измученным ничего не выражающим взглядом и молчал. — Да отвянь ты от него, Бен, — произнес Джеймс, туша окурок в бутылку из-под «Короны». Мы вдвоем курили на балконе отеля, заливаясь пивом, чтобы снять нервное напряжение, и смотрели с десятого этажа вниз, в спа-зону. Там, крошечной черной фигуркой выделяясь на фоне белоснежного мрамора, на краю бассейна в полном одиночестве сидел Денис с бонгом. Вокруг него смутным облаком разливался дым. — Я не могу, — печально отозвался я. — Это человек, который спас наши жопы, Джеймс. Я хочу, чтобы он чувствовал себя нужным. Частью семьи АА. Касселс презрительно скривился. — Ты же знаешь, что мы не сможем его полностью принять. Боюсь, что никогда не сможем. Он для нас по-прежнему чужак, Бен. Мы не понимаем ни его язык, ни его культуру, ни его поведение. Почему вот прямо в данный конкретный момент он накуривается в одиночку вместо того, чтобы с нами хотя бы поговорить? — Вроде он хорошо себя ведет, — безжизненно заспорил я, понимая, что здравые аргументы бессильны. И Джеймс, и Сэм, и Кэмерон так же тоскуют по Дэнни, как и я. Только я горюю по нему как отвергнутый любовник, а они иначе. Бессознательно концентрируя все свое раздражение на чужом мальчишке, которого от них требуют полюбить так же искренне, как они любят покинувшего их друга. — Да уж конечно он хорошо себя ведет! — взорвался Джеймс, пихнув носком ботинка шеренгу опустевших бутылок. — С чего бы ему вести себя плохо!... Только уж прости, Бен, но, по моему скромному мнению, мы превратились в какой-то кавербэнд. У нас на вокале наш же собственный фанат! Не могу поверить, что мы будем праздновать десятилетие лейбла с этим малолеткой!... А знаешь, что страшнее всего, Бен? — Что же? — вымученно пробормотал я, хотя и так прекрасно видел, что собирается сказать барабанщик. Джеймс даже не удосужился ответить, потому что знал, что я читаю его мысли. Самым страшным для нас четверых было ожидание того, что же будет с нами дальше. Что будет, если нам придется тащить Дениса на себе не год, а следующие десять лет? Что произойдет, когда нам придется написать не пафосный манифест моей ярости против Дэнни, который выплеснулся из меня сам собой, а следующий после него, самый обычный, рядовой альбом? Эш действительно нашел нам фаната на вокал; для моей изничтоженной психики принять это было куда проще, чем договариваться со сложившимся фронтменом с собственным видением. Но один альбом с фанатом — это мило. Три альбома с фанатом — это катастрофа. Сколько туров потребуется Денису, чтобы окончательно опуститься? — Че делаете? — Из-за сетчатой шторы высунулось лицо Кэмерона. — Сремся! — с чувством огрызнулся Джеймс. — Еще кое-что! Не хотел заводить этот разговор, но я считаю, что ты слишком много бухаешь. У нас сейчас как никогда высокий уровень ответственности, и... — Да что ты мне задвигаешь про уровень ответственности! — взорвался я. — Ты же сам спиваешься наравне со мной! Глянь на эту ебаную стеклотару! Это что — я один выпил?... Джеймс сник и бессильно повел глазами вокруг себя. Кэмерон снова робко высунулся из-за шторы, только теперь уже вместе с Сэмом. Я закрыл лицо руками. — Я просто не хотел, чтобы ты пил в одиночестве, — тихо пробормотал Касселс. — Это ведь еще хуже. Бен, когда этот черный период кончится? Когда? — Когда случится чудо, — произнес я, сжав зубы, и посмотрел вверх. Глаза уже были на мокром месте. — Простите меня, пацаны. Вы самое важное, что у меня есть. Без вас я бы уже сдох. Я знаю, что веду себя как ребенок. Просто хочется верить, что все как-нибудь разрешится. Что произойдет что-то удивительное, и... Произошло вполне неудивительное: конечно, я опять заревел, чувствуя всем своим существом невыразимую боль. На мгновение в мозгу пронеслась мысль просто вывалиться через перила, размазавшись кучей мяса прямо рядом с накуренным Стоффом; я отогнал ее с огромным усилием. Надо было потерпеть совсем немного. Под Рождество нам выкроили месячный отпуск, и я собирался пулей помчать к доктору Моррисон и влить в себя все антидепрессанты Лос-Анджелеса. Разговор по душам мне бы тоже не помешал. — Вначале посмотрим, какие будут цифры у альбома, — успокаивающе произнес Джеймс, делая ко мне шаг и обнимая. — Я представляю, чего ты там уже себе надумал, Бен. Но этого всего ведь еще не произошло. — Ну хоть мексикосам вроде заходит, — осторожно-задумчиво произнес Сэм, и я не выдержал и рассмеялся сквозь слезы. Следом захохотали все остальные; эти нестройные звуки были для меня прекраснее всякой музыки. Я все еще был не один, хотя и временами постыдно об этом забывал, уходя в себя. Когда действительно начнет происходить пиздец, я встречу его, глядя ему прямо в лицо. Но пока еще рано паниковать. Я обязан быть сильным. Я обязан. _______________________________________________________ — Как ваша профессиональная деятельность? — тепло осведомилась старушка Моррисон. Я, наконец осознав ее роль в своей жизни, решил выразить заботу и принес нам обоим по карамельному латте из «Старбакса»; мы дымили сигаретами, положив ноги на круглый столик, и попивали кофеек. Доктор с интересом выслушала вести с полей музыкальной индустрии, но, разумеется, больше всего ее интересовали я сам и мое отношение к происходящему. Я не сомневался, что в ее седой голове сплетается множество аналогий и выкладок, и старался дать ей побольше пищи для размышления, болтая обо всем, что мог припомнить. Незаметно для себя я так расслабился, что выложил ей все свои сомнения по поводу музыки и даже обрисовал ситуацию с Денисом. — Это невероятно важно, Бен, — задумчиво произнесла доктор. — Я рада, что вы решили этим поделиться. Прошу вас подумать и не отвечать сразу на вопрос, который я сейчас вам задам. Вы действительно хотели бы завести с ним отношения? Я закрыл глаза и бессильно размяк в кресле. В голове замелькали картинки самой разной степени соответствия с реальностью: вот Денис спрашивает у меня про Дэнни, и мой мозг затуманивает боль и отчаяние. Вот Денис катается со мной на американских горках (во всех смыслах этого слова), и его взгляд выражает что-то такое, что я не могу описать и понять. Вот Денис обнимает меня на металфесте. А вот он уже подползает ко мне, истекая слюной, и умоляет, чтобы я хотя бы дотронулся до него. А вот я говорю интервьюеру: да, мы со Стоффом действительно вместе. И сразу же слышу громкий, настойчивый, заполняющий всю мою полупустую башку голос Дэнни: — Нет, ты бы этого не хотел. — Нет, — ответил я четко и уверенно. — Нет, в действительности я не хочу, чтобы это происходило. И чувствую за это вину, которая дополнительно тянет меня вниз. — На самом деле очень хорошо, что вы этого не хотите, — Моррисон сделала сдержанный жест рукой. — В этой непростой этической ситуации важно отличить настоящее намерение сознания, души, если хотите, от отголосков собственной травмы. Кроме того, я бы не хотела делать скоропалительных выводов об этом молодом человеке, не видя его, но... Возможно, Дэннис в данном случае тоже подвержен влиянию собственных комплексов. Вы для него favourite person, как это принято называть в случае с пограничным расстройством, и он может бессознательно пытаться совершить некую жертву ради вас, которую ему подсказывает совершить его подсознание. — Жертву? — изумленно переспросил я, жалея, что не могу затащить к психиатру все собственное окружение и разом разобраться во всем, что меня гложет. — Как это понимать? — Широко, — качнула головой Моррисон. — Не совсем профессионально предположу, что Дэннис тоже патологический тип; все-таки ваша среда обязывает, извините за резкость в суждениях. Если мы примем это как данность, то, возможно, он испытывает некий диссонанс между много лет поддерживаемым образом небожителя, колосса, недостижимого Бена Брюса и вами реальным. Ему хочется одновременно увидеть вас настоящего — не физически. В своем сознании. И при этом как-то выразить свою благодарность за то, что вы сделали его знаменитым. Если это действительно так, то случившаяся в реальности связь с вами может окончательно лишить его рассудка. Ваши личная жизнь и карьера могут оказаться под большой угрозой. Я тупо посмотрел в стену, переваривая услышанное. — А что тогда с Дэнни? — промямлил я. — Ваши отношения с Дэнни были реальны, — напомнила Моррисон. — Реальны с обеих сторон. Они не прошли для вас просто, но они не были фикцией. Моя задача также состоит и в том, чтобы не дать вам попасть в еще худшую ситуацию. — Что такое пограничное расстройство? — Я уцепился за обрывок мысли, чтобы отвлечься. — Неудержимая склонность к импульсивным действиям, в том числе саморазрушающим, — доктор начала перечислять симптомы, — склонность к напряженным межличностным отношениям, рецидивирующее самоповреждение. Аффективные проявления настроения от отчаяния до мании. Раздражительность. Паранойя. Чувство опустошенности. — Похоже, у меня два парня с общим диагнозом, — произнес я, протирая глаза. — Второй раз я это уже не потяну. Единственная жертва, которую тут можно принести — это я сам. — Мне жаль, если вы сделали такой вывод, — тут же посмурнела Моррисон. — Вы не должны расценивать себя как жертву, Бен. Жертва — это символическая концепция в голове Дэнниса. Но это не вы, совсем нет. Если вы готовы рефлексировать по поводу ваших отношений с Дэнни — то в них тоже нет жертвы. — Как это? — искренне поразился я, приходя в негодование. — А что я, блядь, делал все эти годы? Моррисон безмолвно прикрыла глаза, улыбаясь легкой улыбкой из «Молчания ягнят»; внезапно все показалось мне таким идиотским и бессмысленным — и принесенный мной кофе, и и то, что я тайком от своей девушки обсуждаю травму от бывшего, и все мои последние годы в целом. Прошла, наверно, целая минута; старушка молчала так долго, что я заволновался. — Это были непонимания. Злоупотребления. Ошибки в субординации с обеих сторон, — веско резюмировала она. — Но жертва — жертва дело одностороннее. Позвольте дать вам домашнее задание, мистер Брюс. Расскажите мне в следующий раз, добровольно ли вы вступили в отношения с Дэнни. Подумайте об этом как следует. Знаете... Не в каждой ситуации есть только правые и только виноватые. Жизнь не только строго полярна, Бен. К сожалению, все всегда сложнее. — Какой же вы врач, если так говорите? — с горькой обидой произнес я, вставая. — Зная, что я тот еще любитель пообвинять себя во всем, что произошло и продолжает происходить. И вы мне говорите, что Дэнни может быть не виноват? — Каким бы я была врачом, — грустно произнесла Моррисон мне в спину, — если бы я этого не сказала? Сидя в такси и кипя от ярости, я с трясущимися руками считал минуты, когда по моим венам польются чудотворные препараты. Под капельницу я бросился с таким рвением, что медсестра недоуменно вздернула бровь. Впрочем, врачи быстро оставили меня одного, и я решил подремать, прикрыв распухшие глаза. И сразу же провалился в сон. — Бен! Дэнни зовет меня. Все вокруг так ужасающе размыто. Я не понимаю, где я. — Бен! Иди сюда! Я вижу дом. Меня так неудержимо тянет туда, но мне страшно. В этом доме что-то безумно важное для меня, но я не понимаю умом, что. — Бен! Иди скорей сюда! — Дэнни стоит на пороге, и его длинные волосы развеваются на ветру. Ощущение, что я промок до нитки. Каждый шаг дается с невероятным усилием, будто я бреду в болоте. Меня затягивает в никуда. Но я должен идти, ведь там Дэнни. Когда я делаю последний шаг на порог, чтобы встать рядом с ним, у меня почти искрит в глазах от усталости. Я не понимаю, как можно чувствовать во сне такое истощение. Но это происходит. Может, это не сон? Я открываю рот, хватая воздух как рыба, и неожиданно для себя произношу почти детским голосом: — Может, я лучше пойду к себе домой? Дэнни хватает меня за руку. Просыпаться уже не хочется. Его ладонь такая горячая и приятная, что у меня выступают слезы. Улыбка на его лице сияет, как Александрийский маяк. — Я познакомлю тебя с мамой, — говорит он, и дверь за его спиной открывается сама собой. — Пойдем скорее!... — Вы кричали, мистер Брюс, — услышал я удивленный голос над головой. — У вас все в порядке? Я оглушенно посмотрел наверх. В глазах двоилось. Все тело вибрировало от адреналина. Вдруг я отчетливо понял, что сейчас у меня случится истерика или припадок, если я срочно не уйду. Самое главное воспоминание, которое я подавлял долгие годы, вот-вот начнет прокручиваться в моем сознании так же неотвратимо, как обрушивается поток в водопаде. Я изо всех сил пытался не думать, не думать ни о чем, просто концентрироваться на том, что происходит. Абсолютно не чувствуя боли, я сам выдернул иголку из вены и, шатаясь, встал. Медсестра, активно жестикулируя, ткнула мне под мышку папку с документами; я еле успел ее удержать. Засунув ватную, как у чучела на Хэллоуин, руку в карман, я вытащил телефон. — Сиара, — прохрипел я, — солнышко, ты занята? — Уже нет, — моментально раздался в трубке ее ясный и теплый голос. — Бен? Как ты? — Милая, — я еле слышал свой собственный трескучий и дрожащий хрип, — пожалуйста, помоги мне. Ты можешь меня забрать? — Где ты? На Кауэнга? Чудесная, нежная Сиара. Единственный человек, который никогда не желал мне ни капли зла и не мог причинить вреда. Девушка, которую я действительно могу полюбить и почти люблю. Мне так сильно не хотелось ей врать. Я не собирался делать с ней то, чего не хотел бы по отношению к самому себе. У меня больше не было сил дальше скрывать такую огромную рану. — Нет, — прошептал я. — Я в Гарфилд-центре. Я колю здесь нейролептики и анафранил. — О, Бен... — только и произнесла Сиара с огромным сочувствием; я почти физически ощутил, как ее участие согревает, материализуется, просвечивает прямо через телефонную трубку. Я чувствовал, что ей не все равно как никому другому. — Хорошо, — невпопад прошептал я и уронил телефон. Весь путь к дому я боялся хотя бы даже вдохнуть поглубже. Мне надо было срочно оказаться в безопасности. Стена, которую я воздвиг внутри себя, с ужасающим скрежетом рассыпалась. Камень за камнем. Я знал, что за этой стеной, а Сиара — еще нет. Как только входная дверь за нами захлопнулась, последний камень рухнул. Я бессильно упал на колени, прижимая руки к груди. Сиара ринулась ко мне, обняла, чтобы Мама Дэнни обнимает меня, как будто я ее собственный сын, и отходит на шаг, чтобы посмотреть на меня. — Вот он, тот самый Бен Брюс, — с гордостью произносит миссис Уорсноп. — Очень рада с тобой познакомиться. Хочешь чаю? Я киваю, украдкой глядя на Дэнни; он выглядит таким довольным. Аромат бергамота разливается по всей кухне и окутывает меня; меня будто несет куда-то сильным течением. Я не могу отвести от Дэнни глаз. Все мое тело так сильно стремится к нему, что меня это пугает. Приходится незаметно тряхнуть головой, чтобы моя эмо-челка рассыпалась и скрыла мои полыхающие щеки. — Какие планы на вечер? — интересуется мама у Дэнни. — Будем писать треки, ты же знаешь, — он отвечает с невиннейшим видом. — Нужно придумать коду. Кроме того, мы с Бенни даже еще не договорились, кто из нас будет вокалистом. — А я надеялась, что мой оболтус все-таки продолжит занятия скрипкой! — Миссис Уорсноп шутливо изображает негодование. — Ты тоже поешь? — Типа того, — скромно подтверждаю я, пытаясь не покраснеть еще сильнее. — Но в основном играю на гитаре. Уже... уже несколько лет, да. С двенадцати лет. — А сейчас тебе?... — Семнадцать, — отвечаю я. Краем глаза я вижу, как Дэнни обиженно надувается. Как будто это я виноват в том, что ему всего пятнадцать. — А выглядите почти как близнецы, — резюмирует мама Дэнни. — Ладно, мальчишки. У меня еще кое-какие дела в городе, так что вам придется придумать, как не умереть до вечера от голода, уже самостоятельно. Постарайтесь не будить соседей своим рок-н-роллом. Как во сне я смотрю, как она расцеловывает Дэнни в черную крашеную макушку, машет мне рукой, и дверь за ней закрывается. Я не могу поверить, что мы остались одни. Он улыбается мне, стоя прямо передо мной. От него как будто исходит во все стороны сияние. Я вижу эти лучи, потому что в них играют пылинки, которые пролетают мимо, завихряясь, словно в замедленной съемке. Я могу разглядеть до мельчайших деталей рисунки на его радужке. А еще я понимаю, что смотрю на Дэнни с открытым ртом, как полный идиот. — Пойдем наверх? — предлагает он. Я плетусь за ним по лестнице, переставляя ватные ноги, и попутно разглядываю его задницу. Он весь выглядит крепче и старше, чем я; я по сравнению с ним просто дрыщ. Мы тщательно запираемся изнутри и устраиваемся на кровати рядышком, пялясь в экран ноутбука с нашими табулатурами. Волосы Дэнни изредка касаются моей щеки. Мне кажется, что я вообще не дышу. Минут через пятнадцать неловкости и аритмии мне удается успокоиться, и еще полчаса мы сосредоточенно продумываем риффы. — Попробую че-нибудь спеть, — изрекает Дэнни, настраивая акустику. Я слежу за его пальцами, легонько прижимающими струны к грифу. Мне хотелось бы, чтобы его пальцы так же касались моего лица, но я не представляю, как об этом попросить. «Since you've been gone, since you've been gone...» — Дэнни начинает петь, вначале тихо, но с каждым тактом его голос набирает обороты. Каждый звук, который исторгают его связки, отзывается ноющим чувством у меня в штанах. Поющий Дэнни — это в принципе самое прекрасное, что я за свои семнадцать видел и слышал. Я не могу оторвать от него глаз. Со мной никогда такого не происходило. — Ты че так покраснел? — подозрительно спрашивает Уорсноп. — Да жарко тут, — вяло мямлю я, при этом очень логично натягивая одеяло на свою нижнюю половину. Глаза Дэнни загораются, он открывает рот, уже готовый что-то ехидно ляпнуть, но тут начинает звонить телефон. — Уорсноп слушает, — произносит этот пиздюк с таким апломбом, как будто только что собрал «Альберт Холл». — Да. Ну... может быть. Вообще я сейчас очень занят. Давай в другой раз. — Кто там? — ревниво спрашиваю я. — Тёлочки? — Типа того, — Дэнни плюхается на кровать рядом, закинув руки за голову. — Тёлочек много, а я один. И вообще, я серьезно настроен. Представь: мы с группой через годик переезжаем в Штаты, нас подписывает самый лучший из существующих лейблов, и следующие лет этак десять мы мечемся между студией и сценой, студией и сценой. Без перерыва на посрать. А эти куры сразу начинают зевать, как только я говорю слово «аранжировка». Думаешь, кто-то постоянно будет со мной рядом? Мое сердце выскакивает из груди, но я все-таки это говорю. — Я, — произношу я, глядя Дэнни прямо в глаза. Дэнни тоже пялится на меня, будто всю душу хочет высмотреть. Долгие, бесконечные секунды. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — он краснеет не меньше моего. Он не сказал «нет». ОН НЕ СКАЗАЛ «НЕТ». — Понимаю. — Я внезапно чувствую, что мне нечего терять. Голова пустая и легкая, как будто я курнул косячок за школой. — К тому же у меня есть немаловажное достоинство: я знаю, что такое аранжировка. Дэнни горько усмехается. С таким выражением лица он выглядит невероятно взрослым и уставшим, как будто все то, что он описал, с ним уже случилось. — Я ебанутый, Бен, — наконец произносит он. — У меня в голове насрано пиздец. Я склоняюсь к его лицу. Дэнни так близко, что я чувствую, как пахнут его губы. Божественно, какими-то неизвестными науке ебучими феромонами. Ни одна одноклассница, которая когда-либо лезла мне в штаны, так не пахла. Может, мне удастся заставить его передумать не словами, а действиями. — Мне похуй, — шепчу я в эти губы и закрываю глаза. На две-три безумно долгих секунды Дэнни замирает под моими поцелуями, а потом в нем будто что-то взрывается изнутри, и вся эта энергия сталкивается с моим влечением. Мы будто качаемся на волнах, тесно сплетаясь телами; его мышцы то расслабляются, сталкиваясь с моими ищущими губами, то каменеют, и я чувствую его силу. Наконец он прижимает меня всем телом к постели и затем приподнимается, чтобы глянуть мне в лицо. И у меня, и у него железный стояк. Никогда прежде я не чувствовал такой бешеной тяги к кому-то. — Ты такой приятный, — произносит Дэнни, задыхаясь. — Я хочу тебя. — Так бери, — шепчу я. Дэнни сдирает с меня одежду, расшвыривая ее во все стороны. Я открываю было рот, чтобы посожалеть о треснувшей футболке Led Zeppelin, но вдруг понимаю, что это богохульство. Я легко пожертвовал бы всеми участниками Led Zeppelin, лишь бы меня сейчас поимело это богоподобное создание. Мокрые пальцы Дэнни гладят меня внизу. — Надеюсь, ты не передумал, — Дэнни расстегивает джинсы и утыкается лбом мне в грудь. Мои руки естественнейшим движением ложатся на его задницу. Больно только секунду. Через мгновение я проваливаюсь в сладкий дурман. Мы ебемся впервые так идеально, будто бы уже делали это сто раз. Каждая часть моего тела прилегает к его, как живое продолжение. Мы бьемся в постели, как дорвавшиеся до драки звери, и Дэнни ревет, запрокидывая голову назад. Когда он получасом позже кончает внутрь, пристально глядя мне в глаза и улыбаясь, я понимаю, что впервые по уши влюблён. Я люблю Дэниела Роберта Уорснопа. До приезда его матери мы трахнулись еще четыре раза. Он кончил в меня последний раз, придавив мою голову к подушке, когда мама уже ворочала ключом в замке. Последнее, что я спросил, со скоростью света напяливая шмотки, было: — Я уже могу предложить тебе встречаться? — И что он ответил?... — спросила Сиара после огромной, почти бесконечной паузы. Из ее глаз покатились слёзы, и она прикусила губу. Я даже не хотел представлять, что она обо мне думает. — Сказал, что я однажды пожалею, — выдохнул я и снова разрыдался, цепляясь ногтями за ковер. Сиара нежно придержала мою раскалывающуюся голову; видимо, я снова бился ею об пол в беспамятстве. Меня пронзила вспышка душевного отчаяния, и я плакал и плакал, пока не захлебнулся диким кашлем. Он предупреждал меня. Это я начал эти отношения. Мой мозг просто вытеснил это воспоминание на десять лет, а теперь плюнул мне им в лицо. — Я так сильно его любил, — простонал я, уже не в силах дышать. — Он бросил меня в прошлом году. Прости. Я не мог рассказать это раньше. И вообще не хотел рассказывать. — Это не изменит моего мнения о тебе, Бен, — прошептала Сиара. — Я люблю тебя. Теперь мы хотя бы знаем, что тебя гложет. Если хочешь, я больше не спрошу об этом ни единого слова. — Я больше не хочу врать, — тускло сказал я. — Слушай эту правду как моя девушка и как фанат Asking Alexandria. Мы встречались с Дэнни все годы существования группы. Прошлый альбом так слаб не из-за того, что мы записали его в туре, а из-за разрыва наших отношений. Примерно в это же время я развелся с женой, и мы с Дэнни отвалили ей по пятьдесят тысяч баксов за неразглашение. Сейчас у нас на вокале странное существо, которое ни в коем случае не должно знать о нашем прошлом, и нам приходится прятать лес за деревьями всем лейблом. Ситуация осложняется тем, что я написал целый альбом, обращенный к Дэнни. Эвилдсен оптимистично заверяет, что мои чувства разлетятся как горячие пирожки, но каждый, каждый блядский день я думаю о том, что ни я, ни группа уже не можем существовать без Уорснопа. Сиара вопросительно воззрилась на меня, а через секунду истерически расхохоталась сквозь слезы, хлопая себя по коленкам. — А знаешь, некоторые фанаты могли бы, — простонала она между всхлипами. — Могли бы понять. Лет в семнадцать я так и думала. Будто всегда это знала. Первые два альбома, Бен, ощущаются как праздник жизни. Теперь я все понимаю. Совершенно внезапно я ощутил, как мне стало легче. Бремя огромной тайны отпустило меня, хотя я еще вчера думал, что оно вот-вот полностью меня сломит. Милая всепрощающая Сиара посмотрела на меня и улыбнулась, будто почувствовала это. — И не смей говорить, что вы ничего не можете без него, — она осторожно обняла меня и начала укачивать, как ребенка. — Ты нашел себе девушку, которая тебя обожает. У вас полностью готов альбом, вы катаете в туры. Денис нормально справляется. Последнее утверждение, конечно, было спорным, но я не нашел в себе сил это озвучить. Что-то зашуршало на полу, когда я вытянул ноги; я вытащил из-под коленки папку с заключениями. Маленький листочек, бисерно исписанный мелким почерком, вывалился из нее и скользнул мне на грудь. Под воздействием психоактивных веществ дофаминовая трансмиссия подавляется как в системе вознаграждения, так и в префронтальной коре. Из-за этого ухудшаются исполнительные функции: саморегуляция, принятие решений, значимость действий и контроль ошибок. В дальнейшем нарушенная трансмиссия дофамина и глутамата в префронтальных областях мозга ослабляет их способность противостоять сильным побуждениям или своевременно прекращать употребление. Эти эффекты объясняют, почему люди с зависимостью могут быть искренними в своем намерении прекратить употреблять вещества и в то же время быть неспособными следовать своему решению. — Что это значит? — измученно спросила Сиара. — Что у наркомана нет над собой власти, — прошептал я. — Поэтому все было как было. Дэнни временами обходился со мной очень, очень плохо. Так плохо, что ты не сможешь даже представить. Мой врач написала это, чтобы я понял, что он уже ничего не мог сделать со своим поведением. Наверно, это нужно, чтобы я смог его простить. — И ты простишь? — прошептала Сиара. Я с трудом проглотил комок в горле. — Может быть, я прощу его за то, что он со мной делал. Но я никогда не прощу ему то, что он нас бросил. Можешь считать меня капризным ребенком. Дэнни эгоист и решил все за нас всех. Сиара взяла мое лицо в ладони и прижалась губами к моему лбу. — Наверно, он хотел освободить тебя, Бен, — прошептала она. — И не нашел другого выхода. Может, через несколько лет вы помиритесь и будете распевать с ним дуэтом что-то вроде «Ты больше мне не нужен, ноу-ноу...» — Ты самый позитивный человек, которого я знаю, — я слабо усмехнулся и притянул Сиару поближе. — Я пытаюсь оставить это в прошлом. И ты можешь и, надеюсь, хочешь помочь мне в этом прямо сейчас. Наши губы сомкнулись в поцелуе, в который я вложил всю свою нежность и благодарность к ней. Пустота внутри меня так долго ждала, когда ей наконец дадут заполниться. Я обнимал Сиару, скачущую на мне верхом в полумраке, и наконец просто отдавался сексу как разрядке. С закрытыми глазами я плыл в темноте, все больше отдаляясь от мира, и не думал уже ни о чем, ни о чем.