километры и дни

oh, to meet you again to pass you on the stairs to see you everywhere in my dreams…

— Я ненавижу волейбол! Акитеру вздрагивает и поднимает голову. Через забор его дома перегибается Маленький Гигант и агрессивно смотрит на Тсукишиму. — Ч-чего? — Акитеру неловко тянет длинные рукава свитера, зачем-то пряча запястья. Они с Удаем не виделись с выпуска Тсукишимы — уже несколько месяцев прошло. И не то чтобы Акитеру думал, что они встретятся снова. — Я ненавижу волейбол! — громко повторяет Удай. Акитеру хочет что-то сказать, но вдруг думает, что Тенме вообще-то приходится висеть на заборе, который выше него, и, наверное, он забавно агрессивно дёргает ногами, и фыркает. — Это не смешно! — почти рычит Удай. — Нет-нет, — широко улыбается Акитеру, — прыгай ко мне, — он расставляет руки как для объятий. Тенма перемахивает через забор, Тсукишима его ловит. — Хочешь чай? Или его ты тоже ненавидишь? — Акитеру излучает какое-то спокойствие. Он довольно быстро переходит от паники к дзену непонимания ситуации и просто плывёт по течению. Удай осторожно кивает. Тсукишима не уверен, что у него есть друзья и что его вот так кто-то приглашал к себе. Тенма исподлобья рассматривает кухню. У него жуткий взгляд. Акитеру, впрочем, за время, когда они были в одной команде, относительно привык; кажется, точно так же угрюмо и строго Удай смотрел на Тсукишиму во время его выпуска. Но Акитеру не чувствует тревоги, наоборот, ему отчего-то совсем не к месту весело и очень интересно, чем всё закончится. — Зелёный с мятой, чёрный с апельсином, чёрный с клубникой со сливками, чёрный с лимоном, зелёный с жасмином, молочный улун, — быстро перечисляет Акитеру. Вокруг Удая мерещатся вопросительные знаки. — Какой чай будешь? — поясняет Тсукишима. — А. Мне бы что-нибудь простое, — злость смешивается с растерянностью. Удай как будто бы пришёл драться, а его тут угощают чаем, ещё и печенье небось на стол поставят, — вот как жить в таких условиях? — У нас ничего простого не бывает, — грустно вздыхает Акитеру. — Но, кажется, есть просто чёрный. Тсукишима вспоминает все разговоры по душам, которые он проводил: с Саёко, например, перед её первым свиданием или с мамой по поводу конфликта с Кеем, — в общем, Акитеру всегда открыт для чужих переживаний и готов поделиться своими. И он уверен, что у Тенмы таких разговоров не было. Он вообще много в чём уверен насчёт Удая, словно знает его много лет, хотя они всего лишь немного играли в одной команде, а потом Акитеру ушёл наблюдать со стороны. Иногда они пересекались в школе, почему-то так часто на лестнице, и иногда Тсукишиме казалось, что Удай хочет его столкнуть, а иногда — что схватить за руку и упасть с лестницы вместе. Иногда ему хотелось, чтобы первый вариант оказался правдой. Акитеру ставит перед Удаем чашку. Тенма оказывается сладкоежкой и агрессивно кладёт четыре ложки сахара. — Вот теперь можем и поговорить, — мягко подводит Тсукишима к разговору. — Ты пытался совершить самоубийство, — отводя взгляд, бурчит Удай. — Вероятно, из-за того, что я пришёл в команду, а ты ушёл в болельщики. У Акитеру нет ни царапин на запястьях, ни следов от петли на шее. Они могли бы быть, Тсукишима об этом честно думал перед выпуском, когда казалось, что всё обрывается, и ему тоже следует закончиться, но случилось несколько хороших вещей, появились свои якоря, и Акитеру больше об этом не думал. Жизнь его вполне устраивала, даже если не была хорошей. И всё-таки удивительно, что Удай что-то такое в нём разглядел. — Кто об этом сказал? — Акитеру смотрит на Тенму, и тот ёрзает на стуле. Не хватало команды рядом, на которую могло бы переключиться чужое внимание. Тсукишима вдруг представил, что это мог бы быть Кей, вполне в его стиле было бы буркнуть “мой брат мёртв для меня” или что-то в этом роде. У него точно получилось бы распускать сплетни про чужие смерти, да и про свою тоже. — Ну, люди в команде говорят, что читали твой рассказ про самоубийство, и они очень волнуются и косо смотрят на меня, — Тенма злобно ёжится. Акитеру фыркает. — С чего они решили, что этот рассказ имеет хоть какое-то отношение к тому, что происходит в моей голове? Удай пожимает плечами. Тсукишима — студент филологического факультета местного университета, он собирается работать в издательстве как редактор. Пока он поддерживал волейбольную команду, он вдруг подумал, что ему нравится именно поддерживать, помогать и наблюдать, как развивается кто-то благодаря твоей поддержке. В университете проходил конкурс рассказов, и Акитеру решился участвовать. Он выбрал тему довольно расчётливо: что-то, что могло бы поразить, зацепить с первого предложения. К тому же писать о грустном, писать о чувствах и мыслях у него получалось куда больше, чем расписывать настоящие сюжеты. И да, в основу легли его весенние размышления перед выпуском, но тогда он их отогнал, как раз потому что поступил в университет, и активная староста новой группы собрала их для знакомства до учёбы, и все оказались милыми и классными людьми, и Акитеру подумал, что из этого могло бы что-то и получиться, да к тому же нельзя было расстраивать маму, и хотелось помириться с Кеем, — в общем, Тсукишима выбрался сам, герой его рассказа в похожих условиях не смог, потому что для него не было ценным собственное будущее, он, в отличие от самого Акитеру, ничего не хотел и не мог найти спасение в людях. — Так это просто выдумка? — Удай с каким-то разочарованием смотрит на чаинки. — Ну, в целом да, — Акитеру пожимает плечами. — Так что если ты ненавидишь волейбол только из-за этого глупого рассказа, то, прошу, не надо. — Нет! — Тенма злобно ставит чашку на стол и сам вздрагивает от удара, испуганно осматривает её, не осталось ли царапин, но чашка осталась цела. — И это не глупый рассказ, ты же занял всё-таки третье место. Мне понравилось, мне кажется, я когда-то стану как твой герой. Акитеру тревожится. — Всё настолько серьёзно? Удай пожимает плечами. Он в последнее время очень жалеет, что больше не пересекается на лестнице с Тсукишимой, который мог бы его столкнуть. Незримая связь между ними была в школе — и только теперь стала видимой. — Так почему ты ненавидишь волейбол? — возвращает его к разговору Акитеру. — Ну, может, не сам волейбол. Просто все ждут новых высот, — он закатывает глаза от собственной горькой иронии про высоты для маленького роста, — а я уже ничего не жду. Все хотят двигаться дальше, а я своего уже достиг. К тому же все постоянно обсуждают меня, словно я им что-то должен доказать, словно я какой-то необычный человек и от меня ждут чудес. А я хочу, чтобы все оставили меня в покое. — Ты хочешь уйти из команды? — Ага, — мгновенно отвечает Удай. — А что другие говорят об этом? — Я ни с кем не советовался. — У тебя совсем нет друзей? — Не-а, — злобно соглашается Тенма и болтает ногами. — А моя история стала бы хорошим поводом уйти из команды, никого не задев, мол, это не ты больше не получаешь удовольствия от игры, а я заставил тебя испытывать вину, и тебя теперь на поле мучает много мыслей, к тому же ты решил посвятить себя учёбе, — размышляет Акитеру. Агрессивность Удая вдруг сменяется на какую-то смесь уважения и восторга — разве что зрачки в звёздочки не превращаются. — Ты такой расчётливый, Тсукишима-сан! — А ты разве об этом не думал? — Нет, я вообще не собирался ничего объяснять, но теперь понимаю, что это правда могло бы задеть ребят из команды. Я рад, что мы поговорили про уход из волейбола и суициды! — радуется Тенма тоже агрессивно, сильнее раскачиваясь на стуле. — А я рад, что ты умеешь показывать другие эмоции, кроме злобы, — мягко улыбается Акитеру. — Эмоции? — эхом повторяет Тенма. Это слово у него, должно быть, где-то рядом с эвфемизмами, эпатажностью и это-нам-не-надо. — Уверен, ты найдёшь человека, который заставит тебя испытывать… всякое, — Тсукишима не в состоянии объяснить и переводит тему. — Как там в школе дела? Удай легко уводится и с удовольствием рассказывает смешные и грустные истории. Акитеру отмечает, что для человека, который так любит злиться, Тенма отличный рассказчик. Об этом он и говорит: — Мне нравится слушать твои истории. Тенма молчит секунд десять, округлив глаза, и паническим шёпотом спрашивает: — Ч-ч-что я должен сказать? Всё время все хвалили его волейбол, и он всегда угрюмо кивал и напоминал, что в команде их шестеро, а здесь приходится столкнуться с комплиментом в одиночку. — Ну, обычно люди просто говорят спасибо. — Тогда спасибо, — Удай злобно смущается и робко пытается улыбнуться. Тсукишима уверен, что сейчас чаинки на дне чашки сложились так, что опытная гадалка увидела бы в них предупреждение о большой беде. Они разговаривают ещё немного, пока Акитеру не спохватывается, что уже поздно. Тенма хочет уйти тем же способом, каким и пришёл, — перемахнуть через забор, но Тсукишима вежливо показывает калитку. — Если ещё захочешь поговорить, то приходи, — он улыбается на прощание, хотя ему кажется, что Удай никогда не вернётся. — Обязательно, — Тенма неловко машет на прощание и уходит. Перед сном Акитеру вспоминает его робкую улыбку и хочет задуматься о суициде снова. Тсукишима ждёт автобус на остановке. До лекции, конечно, ещё достаточно времени, но Акитеру не знает, когда точно приходит автобус: на расписании нарисовано какое-то непонятное граффити, и из-за этого не видно цифр. — Я официально ушёл из волейбола, — Удай плюхается на скамейку рядом. Они не виделись где-то неделю, но он уже выглядит менее злым. Одновременно случилось несколько важных поворотов: он перестал заниматься тем, что больше не приносило удовольствия, на него перестали давить ожиданием чудес и у него теперь есть человек, с которым можно поговорить, — один из немногих на этой планете, кто знает, что Удай вообще умеет разговаривать. — Поздравляю, — улыбается Акитеру. — Сейчас должна заиграть дьявольская музыка, я должен расхохотаться и сказать, что это был мой план мести. Тенма явно сильно задумывается, и Тсукишима торопится пояснить, что это была шутка. Удай снова болтает ногами, и Акитеру ловит себя на том, что хочет положить ладонь на его колено просто так без причин, ох скорее бы автобус увёз его от этих страшных мыслей. — Что ты-то тут делаешь? — отвлекается он. — Живу неподалёку, — Удай машет в сторону своего квартала. — Увидел тебя и решил поговорить. Это ведь нормально? — он чуть-чуть раскачивается в нетерпении. Разговоры с Тсукишимой — это выход из ужасно привычной зоны некомфорта во что-то уютное, и Тенма ещё не привык чувствовать себя спокойно рядом с кем-то. — Конечно, нормально, — Акитеру одобрительно улыбается. — Что ж, я правда рад, что у тебя начнётся жизнь без давления. — Но мне теперь как-то скучно, — вздыхает Удай. — Видимо, появилось слишком много свободного времени. — А разве ты не должен готовиться к экзаменам? — Но я умный, — он пожимает плечами. И это правда, Тсукишима помнит: несмотря на все тренировки и игры, которые отнимали много времени, Тенма был в тройке лучших учеников своего года. — Тогда нужно будет искать тебе новое хобби, из-за которого ты не станешь снова таким агрессивным. — О, ты заметил, Тсукишима-сан? — опять этот забавный восторг. — Мне правда стало гораздо спокойнее, и даже теперь хочется обращать внимание на всякие вещи, которые происходят вокруг, и меня больше не гложет чувство вины, что я отвлекаюсь от волейбола. Акитеру замечает свой автобус. — Если тебе нужна будет помощь в поиске хобби, то приходи. В конце концов это я лишил тебя определённого будущего, где ты входишь в состав национальной волейбольной команды, — он машет на прощание и забегает в автобус. Акитеру не слушает половину лекции, потому что грузится тем, что и правда разрушил Удаю уверенность в будущем — просто потому что ему понравилось, с каким восторгом он на него смотрел. Впрочем, у него есть шанс всё исправить. Тенма приходит на следующий день с гитарой и стопкой бумаги. — Ого, у нас что, сформируется инди-группа? — воодушевляется Тсукишима. — Почему ты всегда один дома? — не слушает его Удай. — Ну, мама на работе, а Кей много времени проводит со своим другом, — Акитеру снова растягивает рукава. — А может, ты просто любимчик судьбы, и она подстраивает всех остальных так, чтобы создать удобную тебе ситуацию. — Классно! — агрессивно радуется Тенма, и Тсукишима думает, что его неправильное выражение эмоций довольно милое. Удай устраивается на диване и достаёт гитару. — Отец дал, — поясняет он. Акитеру садится в кресло рядом и ждёт. Но Тенма задумчиво смотрит на струны несколько минут, а потом признаётся: — Первый раз в руках её держу. Тсукишима фыркает. — И как же ты собрался играть? — Не знаю. Акитеру забирает гитару. Он знает несколько аккордов, которые подходят под многие лиричные песни, чтобы петь их, сидя на лестнице или на крыше. Он перебирает струны, и Тенма не сводит с него взгляда. — Могу научить только этому, — после пятиминутного импровизационного перебора предлагает Тсукишима. — Почему ты мне помогаешь? — вдруг спрашивает Удай. Это долго мучило его, и он не находит лучшего способа узнать, чем спросить напрямую. — Мне казалось, что ты должен меня ненавидеть. — Потому что мне понравилось то, что случилось после того, как я ушёл из команды, — пожимает плечами Акитеру. — Волейбол никогда не был моей страстью, и мне даже нравилось поддерживать команду. Я никогда не был в обиде. Удай кивает и молча берёт гитару. Он внимательно следил за пальцами Акитеру, так что простой аккорд может и получиться. Но как только он касается струн, одна из них лопается. — Ох, видимо, это знак, чтобы я не лез в музыку, — вздыхает Тенма. — Дай посмотрю, — Акитеру подсаживается к нему и осторожно касается ладони, на которой теперь царапина из-за струны. — Сейчас чем-нибудь перевяжем, — он достаёт из аптечки бинт и аккуратно накладывает повязку. Тенма больше не прячет взгляд — напротив, жадно смотрит на всё, что делает Тсукишима. И восторгается, кажется, каждому действию. — А зачем нужна была бумага? — Акитеру чувствует, что ещё немного этого немого восторга — и он не выдержит и начнёт смущаться. — А вдруг мне понравилось бы оригами? — Ну, с царапиной на руке придётся без этого сегодня. Да и разве ты не хочешь найти хобби, которое поможет определиться с будущим? Удай задумывается. Ну да, волейбол действительно делал будущее определённее: можно было бы связать с ним всю свою жизнь. Но сейчас Тенме хочется связать свою жизнь только с этим моментом заботы от Акитеру — раньше так к нему никто не относился. Он ещё многого не понимает в отношениях с людьми, которые не ждут от него высоких спортивных результатов, но ему кажется, что о таком лучше промолчать. Вместо оригами — чай с жасмином и обмен телефонными номерами, потому что Тсукишима вдруг вспоминает, что не каждый вечер свободен, и им лучше договариваться заранее. Они так и встречаются иногда, пытаясь понять, что же Удаю может нравиться. Сам он уже чувствует, что ему сам процесс поиска нравится куда больше всех возможных ответов. Может, ему просто нравится общаться с Тсукишимой, потому что он спокойный и при этом может говорить пугающе откровенные вещи про то, как всё в принципе плохо, но у них ещё есть силы привести хотя бы часть своей жизни в порядок. Он рассказывает Тенме какую-то смешную историю, и он заливисто хохочет — впервые во все их встречи. — В такой смех и влюбиться можно, — бормочет Акитеру то, что думает, и даже не стесняется своих слов. Удай, не прекращая смеяться, краснеет как-то сразу весь, и Тсукишиме кажется, что весь мир вокруг куда-то расплывается. — Ой, я же знаю, как на это реагировать, — в панике шепчет Тенма и неуверенно произносит: — Спасибо. Удай уходит домой пораньше. Тсукишима перед сном думает не о смерти, а о собственной влюблённости — хотя это ничуть не лучше. Тенма классный, и, что самое ужасное, он случайно классный, он не пытается таким быть, и всё равно каждую секунду классный. Акитеру думает, что он какой-то агрессивно милый, что его хочется защищать и одновременно с этим знать, что он укусит любого, кто встанет на вашем пути. Тсукишима не удивляется собственным предпочтениям, в конце концов, его первой детской влюблённостью был преподаватель математики в средней школе; конечно, тогда он даже не думал о признании. Проблематичнее то, что Тенма — выпускник, у него и так переломана вся жизнь, и звать его в сомнительные отношения, которые могут принести неприятности, Акитеру не хочется. Это не такие сильные чувства, когда хотелось подбежать, схватить человека за руку и кубарем вместе свалиться с ним с лестницы. Нет, Тсукишима ещё на той стадии, когда может себя сдержать. Да и к тому же непонятно, как к нему относится сам Удай, наверное, как к единственному другу, и пока этого было достаточно. Новый год они встречают практически вместе: мама решает, что младшему сыну следует перестать быть таким угрюмым, и увозит сопротивляющегося Кея на Окинаву, чтобы и по душам наедине поговорить, и насладиться морем. Акитеру представляет мрачного Тсукки, который вежливо презирает каждую песчинку на пляже, и заранее сочувствует всем отдыхающим там. Сам он не едет, потому что это создало бы напряжённую атмосферу, да и надо делать кое-какие универские проекты. Тенма же скрывается в своей комнате от толпы тётушек и дядюшек, которые все лезут со своими советами по поводу того, как ему следует обустроить свою жизнь после выпускного. У Удая нет планов, потому что “хочу, чтобы Тсукишима Акитеру держал меня за руку всю жизнь” как-то на план не тянет. Весь Новый год они переписываются друг с другом, смешно комментируя телевизионные шоу. И оба думают, что это один из самых уютных праздников в их жизни. Тенма совершенно неожиданно приглашает Акитеру к себе. — Я подумал, — говорит он, когда Тсукишима приходит, — вдруг мне стоит заняться готовкой? — О, так я сегодня буду есть твою еду? — воодушевляется Акитеру. — Если получится, — Удай тоже вдохновлён предстоящим. Тсукишима удобно располагается на кухне. Тенма начинает с малого: готовит чай. Это так, просто чтобы был фон для разговоров, у Удая есть новые истории, и ему нравится рассказывать их именно Тсукишиме. Он больше не прячет взгляд и всегда смотрит на Акитеру, наблюдая за каждой реакцией. Для Тенмы давно уже поиск хобби — это просто повод для встречи. Он даже не уверен, что без особого отношения к Тсукишиме стал бы пробовать что-то из того, что успел сделать за последние несколько месяцев. — Я мог бы стать кондитером, — задумчиво тянет Удай и, хотя это мало связано с его словами, высыпает в кастрюлю пачку гёза. Из кастрюли поднимаются брызги кипящей воды, и несколько капель попадают на руку Тсукишимы. Он ругается, вызывая у Тенмы одновременно восторг и панику. Но Удай быстро справляется и достаёт из холодильника лёд, прижимает его к ожогу. — Ничего страшного, — вымученно улыбается Акитеру, — мне почти не больно. — Прости, — Тенма снова смотрит в пол. Тсукишима не выдерживает и гладит его по голове. — Это не твоя вина. Но, знаешь, просто пересыпать продукты из пачки в кипяток — это не совсем готовка. Может, она тебе на самом деле не нравится? — Мне нравятся твои руки, — задумчиво говорит Удай, проводя кончиками пальцев по запястью Акитеру, и поднимает голову. — И мне нравятся твои глаза. И гу… — тут он понимает, что заходит куда-то далеко, и краснеет, отступает назад. — Извини, мне пора домой! — и взлетает вверх по лестнице в свою комнату. — Но… мы и так у тебя дома… — теряется Тсукишима, а потом невольно улыбается. Жизнь, может, и полна переломов, да только связующих нитей-швов в ней тоже достаточно. Акитеру оставляет записку: “Обязательно приходи поговорить”, — и уходит домой. Даже вечером сердце бьётся быстрее обычного, и Тсукишима теперь сомневается, что он сможет удерживать свои чувства под контролем. Тенма приходит к нему через пару дней — после своего выпускного. Они сидят на кровати Акитеру и некоторое время молчат. — Мне поздравить или это грустный день? — осторожно нарушает тишину Тсукишима. — Ну, вчера я думал, что мне сегодня будет так плохо, что я захочу повеситься, — пожимает плечами Тенма, — но мне не захотелось. Вместо этого я пришёл к тебе. — Ой так приятно быть альтернативой суициду, — радуется Акитеру. Удай устало кладёт голову ему на плечо. — Ты мне нравишься, — прямо говорит он. Ему хочется пооттягивать рукава, как это делает Тсукишима, но он в школьной рубашке. — Здорово, — шепчет Акитеру. Он ждал этого признания — и всё равно слова как-то выбили из колеи. — Ты мне тоже. Тенма краснеет; отчего-то слышать такое смущает больше, чем самому признаваться. — И я уезжаю в Токио, — Удай говорит это как-то злобно, словно агрессия — единственный способ принять грустную реальность. — Ты говорил, что тебе нравятся мои истории, и я подумал, что мог бы создавать сюжеты для мангак или писать сценарии. В Токийском университете есть один факультет, где многие лекции читают опытные писатели, поэтому было бы здорово туда попасть. Акитеру мягко гладит его по волосам. — Звучит хорошо, но ты этому не рад, да? — Я не хочу уезжать, — Удай прижимается ближе. — Особенно теперь, когда ты меня не отверг. Тсукишима думает, что им нужен взрослый шаг, чтобы потом не пораниться. — Давай отложим всё до первых летних каникул. Ты познакомишься с новыми людьми, сравнишь, как ты к ним относишься и ко мне, и потом уже решим, что нам делать дальше. — Хорошо, — бормочет Тенма. — Только сейчас давай ещё немного посидим вот так. Акитеру совсем не против. Он обнимает Удая и хочет, чтобы лето настало прямо сейчас. Летние каникулы всё-таки приходят, хотя казалось, что этого никогда не произойдёт. Почти каждый день Акитеру и Тенма созванивались, часто устраивали видеозвонки и много переписывались. Удай, как всегда, приходит неожиданно: в Токио каникулы начались позже, чем в Мияги. Он перемахивает через забор и падает к ногам Акитеру, который поливал цветы. — Ты как шишка, — замечает он. — Волосы у тебя похоже торчат. Тенма фыркает, а потом подходит близко-близко. — Теперь можно? — нетерпеливо спрашивает он. Акитеру кивает, и Удай встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать его. — Шишка будет твоим новым ласковым прозвищем, — шепчет Тсукишима. — Это тупо, мне нравится, — Тенма широко улыбается. Он ни с кем так себя не ведёт из новых знакомых — ему просто не хочется. С Акитеру хорошо и про бессмысленность жизни говорить, и смеяться до слёз, — больше ни с кем не бывает вот так хорошо и комфортно. И целовать уж точно больше никого не хочется. — Всего два с половиной часа на синкансэне, — воодушевлённо сообщает Удай. — Мы куда ближе, чем нам кажется. Акитеру соглашается. Отношения на расстоянии вполне выдержат такие, как они: уже несколько разочаровавшиеся в жизни, но очаровавшиеся друг другом. Они приезжают друг к другу на каникулы и праздники, переписываются и строят совместные планы. Акитеру заканчивает университет и начинает работать в издательстве. Тенма обещает, что доверит свои будущие книги только ему. Тенма устаёт, во многом разочаровывается и иногда пишет: “Вот я приеду, и мы совершим двойное самоубийство”, — но пока они совершают только свидания. Хотя Акитеру иногда в таком настроении, что активно поддерживает желание Удая, — и в такие моменты они перестают шутить и разговаривают серьёзно. Впрочем, когда они вместе, не думать о плохом куда проще. Акитеру было интересно, как его брат, с которым они наконец-то помирились, отреагирует на легенду Карасуно в своём доме, но Кей только вежливо поклонился. — Иногда твой брат невыносим просто тем, что он максимально вежливый, — весело ворчит Удай. — У него есть кусачий друг Ямагучи, который отомстит за нас всех, — соглашается с ним Акитеру. Тенма невероятно легко вписывается в повседневную жизнь Тсукишимы. Когда может, он приходит поболеть за его волейбольную команду, и думает, что вот такая смена ролей — это очень правильно. Ему больше не хочется злиться на случайных людей и ему нравится гордиться тем, каким крутым может быть Акитеру. — Тсукишима-сан, давно не виделись! — мурлычет он на весь стадион в Токио. Акитеру здесь, чтобы поддержать брата, но никто не мешает ему поддерживать и свои отношения. Они правда давно не виделись — аж с Нового года. Тенма видит, как Кей что-то спрашивает у Хинаты и наверняка только сейчас узнаёт, что странный эмоциональный мальчик, которого его старший брат иногда приводит домой, и есть знаменитость Карасуно. На лице у Кея читается, как он проводит какие-то математические расчёты. Удай поднимается на трибуны, знакомится со всей группой поддержки Карасуно, узнаёт Танаку. — Саэко такая крутая! — восхищается он. Танака смущается и широко улыбается. Школьницей она бы многое отдала за такие слова. А сейчас это звучит как начало хорошей дружбы. Удай громким шёпотом спрашивает у Акитеру: — Ты даже не ревнуешь? Тсукишима хочет сказать, что это бессмысленно, он же не дурак в каждом, с кем общается Тенма, видеть потенциальную угрозу, он вообще-то знает, что в мире существуют не только романтические отношения, а ещё он доверяет Удаю, но Саэко перебивает его: — Он просто знает, что у меня уже кое-кто есть. И это тоже, Акитеру не спорит. И всё равно рассказывает все свои мысли Тенме, чтобы он непременно знал, что у них тут вообще-то отвратительная нежная любовушка, а не страдания на пустом месте. Тенме это безмерно нравится. — Юность так вдохновляет, — говорит он, кивая на поле. — У меня всё не было идей для рассказа на экзамен, а теперь хочу писать и про супергероев, и про спорт, и про космос, и немного про тёплые дружеские отношения между пацанами, оставив огромное количество намёков. А самое главное, что хочу это всё одновременно, желательно в одном тексте. — Я не буду редактировать рассказы про команду супергероев-волейболистов, турниры которых проходят в открытом космосе, — твёрдо говорит Акитеру. Тенма улыбается. — О-о, ты полюбишь этот рассказ. — Ну только если ты напишешь его под дурацким псевдонимом. — Буду Шишкой, раз тебе это так нравится. Шишка сделает нас знаменитыми. — Это что такое, это что за самоуверенность? — наигранно ворчит Тсукишима. — Ну ты так много раз говорил, что я классный, что я аж поверил. — Я воспитал монстра, — ноет Акитеру. Удай ловит его мизинец своим — “тебе ведь всё равно это нравится”. Тсукишима чуть заметно кивает. Разговор прерывается начавшимся матчем. Акитеру думает, что они с Тенмой просто пытаются прожить максимально хорошую жизнь до того момента, когда им станет тошно и невыносимо с каждой секунды существования. И каждый раз, когда они встречаются, этот момент всё откладывается и откладывается. И возможно, их совместная хорошесть никогда не закончится.