На краю

      Вот так считаешь дни до встречи, но вместо долгожданного воссоединения случается катастрофа. Снова некогда разбираться, думать и чувствовать. Моргнул — аэропорт и Майк, не смотрящий в глаза. Моргнул — могила агента, умершего, спасая их жизни. Моргнул — живая Эл посреди пустыни, усеянной трупами. Моргнул — полуразрушенный Хоукинс, мама, Хоппер, и все указывает на то, что снова придется жить здесь. Вот только радоваться этому не получалось. И дело не в багровой буре в небесах — манящей и пугающей. Уиллу хватало причин не желать быть здесь. Зато теперь, чтобы привести мысли в порядок, можно было просто подобраться поближе к разлому. Другие боялись сюда приходить.       Уиллу нравилось в Леноре. Конечно, он признался в этом далеко не сразу. Много ночей без почти привычных кошмаров потребовалось, чтобы осознать — в Калифорнии даже дышать легче. После Изнанки и Истязателя круглогодичное тепло и яркое солнце — настоящий подарок, и привыкнуть к такому оказалось до обидного просто. Пусть в школе подружиться ни с кем не удалось: никто не травил его, не обзывал обидными словами, не отворачивался презрительно на просьбу одолжить карандаш, а во время спортивных игр не выбирал самым последним.       Он затерялся и слился с толпой, стал одним из всех этих простых учеников, что являлись массовкой для противостояния популярных ребят и фриков. У этих до банальности простых школьников не существовало забот страшнее двойки по английскому, отсутствия пары на рождественский бал, нехватки карманных денег на новую приставку или запрета ходить на вечеринки от строгих родителей.       Конечно, Уилл не считал себя одним из них, но так приятно было притвориться нормальным. Он настолько вжился в роль, что на него стали обращать внимание девушки. Это была не одна случайная несчастная, к нему подсаживались на обеде, просились в напарницы на уроках химии, звали на вечеринки. Вот только пройдя ад, разве захочется о чем-то говорить с этими заурядными, наивными, посредственными, но такими счастливыми в своем незнании настоящих бед людьми? И пусть его игра в нормальность смогла всех обмануть, он-то знал, что ненормален.       Уилл ужасно скучал по партии, по старому дому, по DnD, но смирился с отъездом и убедил себя, что так лучше не только для безопасности Эл, но и для него самого. Для спокойствия, здорового сна, художественных успехов и его дурацких неправильных чувств к лучшему другу. Не видеть его каждый день, не общаться, а значит — не думать постоянно. Он не учел лишь то, что будет скучать. Это только сильнее побуждало ненужные мысли гулять по кругу. Регулярность их с Майком общения уж точно играла на руку его плану, вот только Уилл сам находил тысячи причин и оправданий, почему все складывалось так. Как заезженная пластинка, он крутил в голове подбадривающие речи, убеждая себя, что завтра-то Майк обязательно позвонит. Не звонил.       Зато, с Эл они, кажется, сблизились. Он уже не считал ее глупой девчонкой, из-за которой друзья отдалились от него. Уилл отмечал, что Джонатан всякий раз, говоря про Эл, к слову «сестра» добавлял «сводная», но он сам не чувствовал такой потребности. Уиллу нравилось характеризовать Эл именно этим простым словом. Они все еще не были достаточно близки для того, чтобы называться хорошими друзьями, но он чувствовал, что они семья, и готов был поддерживать ее. Тем более, что поддержка ей требовалась — сестру травили. Уилл проходил подобное на своей шкуре, но рядом всегда были друзья, которые могли не защитить, нет, но разделить насмешки поровну на четверых.       Попытки вступиться проваливались всякий раз, а переключить внимание обидчиков на себя оказалось вовсе нереальным — он слишком достоверно слился с массой обычных. Более того, он эгоистично не хотел рушить свой сложно сформировавшийся образ нормальности. Эл выделялась. Недостаточный опыт социализации, незнание многих элементарных вещей, неверная интерпретация заданий и общая чудаковатость, при всей ее открытости и доброжелательности, сделали свое дело. Он пытался ободрять ее, но она не всегда позволяла.       Успокаивало осознание, что ее есть кому поддержать и успокоить — письма от Майка приходили регулярно, и в адресатах всегда значилась Эл. Уилл не раз ждал на полу у женского туалета, пока сестра успокоится после очередных колких замечаний Анджелы и других. Это немногое ему позволено было сделать для нее, пусть такая молчаливая поддержка и могла показаться бессмысленной. Вне школы они общались куда ближе: Эл постоянно пересказывала ему многочисленные письма Майка, не замечая, как напрягался Уилл всякий раз. Вместе они слушали музыку, читали комиксы, готовили, прибирали дом, и если бы Майк писал не только своей девушке, но и лучшему другу — Уиллу даже жаловаться было бы не на что.       Он не строил никаких иллюзий. То уродство, что он собой представлял, должно быть похоронено глубоко-глубоко, и тогда он бы никому не доставил неудобств. Возможно, он что-то себе надумал, все обострилось о его излишнюю чувствительность и подростковые гормоны. Он просто очень соскучился. А то, что все это началось еще в Хоукинсе, можно проигнорировать. Когда в октябре в их школе случился инцидент с одним из старшеклассников, которого Уилл даже не знал в лицо, все кругом гудели и обсуждали, что «этот гомик получил по заслугам». Пришлось прислушиваться, чтобы узнать все подробности конфликта. На деле это было обычное избиение, а тот парень попался в неоднозначной ситуации на одной из вечеринок. В школу он больше не вернулся. Уилл знал, что не может допустить ничего подобного в отношении себя. К счастью, холсты и краски интересовали его куда сильнее вечеринок.       Рисовал он теперь все время, в которое не был занят школой, уроками, домашними делами и общением с домочадцами. Подаренный мольберт — вот кто стал его лучшим другом в этом городе. По библиотечным книгам он осваивал масло и уголь, понимая, что пусть он и мечтал лишь рисовать комиксы, для хорошего образования умения должны быть универсальными.       Когда Эл однажды за завтраком сообщила, что Майк планирует приехать на весенних каникулах, идея пришла сама — нарисовать для друга картину. Особенную. Личную. Искреннюю. Все, над чем он работал — картины и наброски — были отложены. Главная цель теперь — порадовать Майка. Рисуя, получалось не зацикливаться на обиде за отсутствие звонков и писем. Нашлось оправдание: дружить на расстоянии огромный труд, а у Майка, видимо, все силы уходили на поддержание связи с Эл. Уилл все понимал, заочно все прощал и просто ждал приезда. Если до задуманной картины Майк редко шел у него из головы, теперь спасения не было и ночью. Сон стал прекрасным временем, где можно было ощущать восторги встречи, говорить с другом как раньше и даже делать некоторые вещи, невозможные, запрещенные в реальности.       Такие сны не стали открытием, он давно все про себя понял, но с ужасом осознавал масштабы. Зачастую, снящиеся краткие мгновения были такими восхитительными и отвратительно стыдными, но он под пытками никому не признался бы, что видит ночами что-то подобное.       Чуткая мама с детства научила его задавать себе правильные вопросы. Там, где другие ровесники не задумывались о том, что происходит с ними самими и почему — Уилл умел раскладывать свои чувства по полочкам. Именно поэтому он так переживал за Эл, поэтому беспокоился о Джонатане с его дурацким новым увлечением, поэтому не писал своему лучшему другу сам, а только лишь ждал письма. Любые попытки что-то написать заканчивались горкой скомканных вариантов в корзине для бумаг. Уилл умел прятаться сам, умел верно определять свои чувства и прятать их тоже, но бумага предательски обнажала все то, что хотелось скрыть.       Осознание скорого приезда Майка рушило всю почву, которую Уилл обрел под ногами за эти месяцы. В пятнадцать мало кто по-настоящему с собой знаком, но если заниматься не бесконечной болтовней с друзьями, походами в кино, игровыми автоматами, а тихими занятиями одиночек — можно многое в себе откопать. Карандаши и кисти стали для Уилла орудиями раскопок. Чертя линии на холсте, пробуя акварель или пастель, он озвучил страшную тайну — во всем, что он создавал, всегда была частичка Майка. Никто другой не заметил бы ее, но Уилл-то видел. Знал, что пейзаж — семестровая работа по искусству — в точности списан с заднего двора Уилеров, знал, что на выставку к юбилею школы нарисовал другой стадион, а среди болельщиков на трибунах разместил определенную фигуру, которая для сторонних зрителей не выделялась никак, а сам Уилл смотрел только на нее. Все, к чему он прикасался, становилось детектором лжи. Он назвал то, что с ним происходит своим именем. Обозначил для себя, почти в истерике выводя на бумаге перьевой ручкой знакомый профиль, но поклялся, что никогда не произнесет ничего подобного вслух.       Впрочем, Майк был везде и вне картин. Замечая что-то интересное, Уилл мысленно делал пометку обязательно поделиться этим именно с ним, хотя часто рассказывал скопленные мелочи Дастину, из друзей звонившему чаще всех. Именно от него Уилл узнавал все новости Хоукинса: и об Адском пламени, и о спортивном увлечении Лукаса, и об отдалении Макс. Эл делилась почти теми же новостями, полученными от Майка, но детали неуловимо отличались. Уиллу казалось, что если бы Майк рассказывал что-то ему, а не своей девушке, то акценты были расставлены иначе, но проверить это утверждение было не на чем.       И пусть в день прилета домочадцы с самого утра поздравили его с днем рождения — холодный, отстраненный Майк, видящий перед собой Эл и только Эл, заставил его чувствовать себя попросту ничтожным. Вот только он не героиня фильма «Шестнадцать свечей», его не будет ждать счастливый конец. Уилл никогда не придавал особого значения этому празднику, но то, что лучший друг, стоя на расстоянии вытянутой руки, продолжает игнорировать его так, словно они едва знакомы, вызывало в нем удушающую обиду. Хотелось сбежать от всех, и, захлебываясь горечью, водить кистью по холсту, позволить боли обнажаться с рваными движениями руки и, возможно, со слезами; выйти в невесомость только с собой и с тем, что так отчаянно рвалось наружу. Вот только не было у него такой роскоши, приходилось как всегда прятать все глубоко-глубоко. Наблюдать за реальностью, как за сюрреалистическим кошмаром: неадекватный накуренный Джонатан, мама, ни с того ни с сего собравшаяся на Аляску, Майк, специально задевающий Эл, и вообще, ведущий себя так, словно он совсем другой человек. Чужой. Грубый. Ни капли по нему, Уиллу, не скучавший.       «Ты испортил нам весь день» — сказал Майк на роллердроме. «Своим существованием» — прибавил Уилл мысленно.       В ту ночь его, как лавиной, накрыло осознание собственного незавидного положения. Он больше не мог надеяться даже на роль лучшего друга с которой готов был мириться — Майк стал чужим за чертовы полгода, хотя это был тот же человек, что почти поклялся никогда не оставлять его всего каких-то пару лет назад. Большую часть жизни они провели вместе. Их партия — альянс, поддержка друзей — нерушимая константа его жизни, держась за нее Уилл смог выжить на Изнанке. Не все бы смогли.       Он не до конца разобрался, что сложнее — жить в далекой Калифорнии, проводя вечера в одиночестве, или в Хоукинсе, где надвигался апокалипсис и невозможно смотреть на своих друзей без вороха опасений и сожалений. Почему все эти злоключения выпали на их долю? Он никогда не задумывался об этом так: ни в ту неделю на Изнанке, ни при обработках ожога от раскаленной кочерги, которой Нэнси ткнула ему в бок, прогоняя Истязателя, ни когда Хоппер погиб, а им пришлось уезжать в Калифорнию. А вот сейчас, глядя на багровую бурю далеко в небесах хотелось лишь возводить руки к этому самому небу. За что? Может быть, все было бы проще, умри Уилл тогда, три года назад. Или два года. У него было так много шансов умереть, если задуматься. У него и могила имеется, многие ли могут таким похвастаться?       Уилл все не мог привыкнуть к тому, что вырос. За всеми злоключениями, спасениями мира, переездом он как-то не успел заметить, как сильно изменилось его тело. Привыкший быть самым мелким из своих друзей, он с удивлением обнаружил, что сравнялся ростом с Джонатаном, обогнал Лукаса и Дастина. Майк тоже вытянулся, но он при всей своей угловатости и нескладности держался уверенно и естественно, разве что иногда приподнимал плечи то ли от неловкости, то ли от волнения, словно мечтая в них спрятать голову. Плечи Уилла же словно окаменении раз и навсегда, замерли, как он сам замирал частенько. Иногда в такие моменты приходилось напоминать себе дышать. В умных книгах говорилась, что так происходит, когда психика не справляется со всеми эмоциями и чувствами, выпадающими на ее долю. Уилл всегда был чувствительным, поэтому все нынешние переживания давались ему очень тяжело. Но он со всем справлялся и будет справляться впредь. По большому счету, у него нет выбора.       Здесь, завороженный ужасающей бурей, ближе к краю разлома, чем кто-либо, он принимал одно из важнейших для себя решений. Будущие стало однозначным — впереди борьба, настоящая война. Все свои силы придется бросить на то, чтобы пережить надвигающийся кошмар самому и помочь выжить всем близким. На истерики, вроде той, что случилась в фургоне, большие не будет времени, а значит нужно определиться раз и навсегда: либо он прямо сейчас идет к дому Уилеров и как есть рассказывает Майку все, что чувствует; либо реализовывает все свои таланты прятаться, и укрывает свою проклятую любовь, навсегда притворяется, что ее не существует, замыкается крепко, запирает это все на сотни замков и делает вид, что все в порядке.       От невозможности выбрать Уилл почти задыхался. От разрывающего на части чувства правильного и не правильного. И что же важнее, в конце концов, мир или это горькое чувство, что поселилось не в груди, а разрослось по телу, пустило щупальца во все вены, артерии и капилляры, то ли отравляя, то ли спасая? Что он выберет: задыхаться или сжать зубы и поддерживать Майка как раньше, когда он будет в этом нуждаться? Что это? Сила или слабость?       Здесь, на краю, Уилл принял решение: он отойдет в сторону. Не посмотрит больше в глаза, отвернется, потому что Майк так хорошо знал все повадки, а ему точно нельзя догадаться. Что угодно, только бы не увидеть кроющую жалость в его взгляде. Понимание. Отвращение. Уилл думал, что это все же сила: радоваться за Майка и его счастье, быть рядом, когда это нужно и никому не докучать своей болью. Не чувствовать её ярко от осознания, что у Майка все хорошо.       Если он переживет все, что им предстоит, он просто уедет далеко-далеко, спрячется от всех, кто может напомнить о всей этой пережитой и живой боли. Начнет жизнь заново без Хоукинса, без Майка и без пленительного края, от которого так знакомо, но уже не ужасающе кажется, что смерть стоит за спиной.