so beautiful

      У Чанбина неплохая жизнь. Третий курс в лучшем музыкальном университете Сеула, самый верный и классный Хан Джисон в друзьях, куча желания стать популярным. Только, вдохновение все не приходит, тая на кончике каждой выкуренной Со сигаретой, бросает в пучину страданий от того, что ничего не можешь поделать, вырывает последние нервные окончания, заставляя срываться на близких. Не может Чанбин писать, когда нечего описывать. Жизнь хоть и студенческая, но скучная и унылая до безобразия; вечные пары и конспекты, постоянные домашние задания по предметам, которые даже не понадобятся потом, отсутствие любого сна, а, вдобавок, еще и проблемы с трудоустройством, которые уже поджигают пятки в необходимости платить за квартиру. Вот она, другая сторона взрослой жизни, где ты — раб, живущий только для того, чтобы оплатить воду и газ, какой-то минимум пищи, при этом пытаясь получить такое нужное сейчас образование. Чанбин радовался сначала: дома проблем еще больше, отношения с семьей хуевые настолько, что стоит Со набрать номер матери, как в ответ ему прилетят сотни слов о том, какой ее сын безалаберный и глупый. С переездом в маленькую съемную, но довольно уютную и удобную в расположении, квартирку все стало проще. Можно звать к себе Джисона, хотя тот и так заявляется каждый вечер без приглашения, можно не спать столько, сколько тебе удобно, есть вредную, любую, какую захочешь, еду, и не пересекаться со злобным парнем матери, который так и норовит избить Чанбина. Это и понятно, Со сам бы и рад бить себя каждый раз, как видит собственное отражение в небольшом зеркале посреди коридора. Черные волосы, которые отрастают со скоростью света, закрывая темные и уставшие глаза, острая линия челюсти, которая кажется Чанбину совсем несуразной, какой-то дикой и не красивой, губы, что раньше частенько становились предметом для издевок одноклассников. Даже бровь, что по удачному стечению обстоятельств теперь немного сбрита. Это все Хан, решивший, что Чанбину нужно немного освежить внешность. Ага, конечно. У Со кожа бледная и болезненная, потому что на улице тот предпочитает не появляться без особой необходимости, тонкие запястья, украшенные браслетом от того же Джисона, длинные пальцы, что безустанно пытаются создать хоть какую-то мелодию на старом синтезаторе в углу комнаты. Чанбин любит черное, объемные вещи, скрывающие очертания тела, но выставляющие напоказ явную больную худобу, а еще Джисона, потому что тот — единственный, кто такого Со принимает в любое время суток, постоянно, двадцать четыре на семь. В тот день, когда жизнь Чанбина перевернулась с ног на голову, парень даже не хотел идти в университет. Зачем ему английский, когда учитель объясняет нудно, непонятно, да и Со совсем не хочет учить чужой язык, потому что шансов выбраться из родной Кореи — ноль. Физкультура — ненужный предмет в принципе, учитывая, что господин Чон — мужик лет сорока с лысиной и вечно спадающими штанами, то и дело пялится на одногруппниц, отправляя парней в дальнее плавание на другой конец спортивного зала. В общем, идти было совсем не обязательно, но Чанбин — друг хороший. Настолько, что идет на эти пары только для того, чтобы Джисону было не страшно одному находиться в кабинете со своим крашем. Ох, Джисон. Как можно было влюбиться в Ли Минхо, что одним своим взглядом намекает на бесполезность любого человека в радиусе километра. Ли Минхо, которого боятся в университете даже больше, чем Чанбина, хотя тот, вроде как, не особо окружен темной аурой. Он просто острый на язык, людей ненавидит от слова «совсем», а еще педант до мозга костей, поэтому Со боится, что у лучшего друга нет шансов. Джисон из совсем простой и большой семьи, где грязную футболку старшего брата надеть — обычное дело, он не любит конфликтов, да и общается со всеми постоянно, будучи всегда готовым для новых знакомств и встреч. У Хана нет предрассудков, он абсолютно неловкий и нелепый, для него любой человек будет хорошим, если не делал ничего преступного, а еще он добрый слишком, чтобы лезть к Минхо. Хотя, с Чанбином они сразу нашли общий язык. Просто Со оказался под ударом молочного шоколада, что Джисон пытался аккуратно донести до места в столовой, и с того дня они уже третий год вместе туда не заходят, предпочитая питаться на первом этаже корпуса художественного искусства. Чанбин не понимал раньше, как можно так сильно кого-то обожать, пока не пришел в тот день на пару английского языка, заняв свое излюбленное место на последнем ряду. Он обычно просто досыпал все полтора часа, складывая голову на скрещенные руки и включая музыку, без которой уснуть в таком шуме сложно очень. И в тот раз решил сделать так же, уже выбирая нужную для приятного сна композицию из потрепанного жизнью смартфона. Джисон сидел рядом, аккурат поглядывая на первый ряд, облюбованный отличниками и Ли Минхо, у которого ни одной четверки в зачетке нет, зато куча «отлично», что так и пестрят в яркой книжечке. Хан старается не выделяться и слюни на парту не лить, но Чанбин все равно предупреждает, получая от друга удар по спине. Учитель начинает говорить, прерывая гам одногруппников, но тут дверь лекционной резко открывается, впуская, в первую очередь, ректора отделения. Женщина довольно миловидная, пухленькая и улыбчивая. Ее единственным нарядом является черная юбка-гармошка в ярко-белую горошину и красная блузка, из-за чего женщина получила кличку «Матрена». Уж не понимает Чанбин, откуда особо умные студенты знают о традициях какой-то там славянской страны, зато прозвище активно использует, собираясь написать на выпуск из университета какой-нибудь классный рэп, посвященный этой женщине. Она властно заходит в помещение, оглядывая всех студентов радушным и трепетным взглядом, а потом чуть оборачивается назад, указывая кому-то в дверях на учителя. — Заходи, Ёнбок, — произносит она тонким голоском, буквально подлетая к бедному англичанину, что от ее внимания уже вжался в рабочий стол, грозясь скинуть бумаги на пол. Все в учебном заведении знают о ее страсти к людям, которые знают не только традиционный корейский язык, а особенно к профессору английского с нашей кафедры. — Группа, поприветствуйте нового студента по обмену — Ли Ёнбока. Чанбин опускает свой взгляд к двери, тут же жалея о содеянном. В проеме жмется невысокий парень, руками теребя подол светло-бежевого кардигана и нерешительно шагая к женщине. Несмотря на утреннее весеннее солнце, что вовсю освещает кабинет, единственный свет, который замечает Чанбин в тот момент — Ли Ёнбок. Он рыжий, ярко-ярко так окрашенный в цвет солнца, глаза большие, Со точно уверен, что они невероятно красивые вблизи, а еще миниатюрный такой, хотя ростом точно с Чанбином одного будет. У этого Ёнбока яркая улыбка, когда он представляется всей группе и пытается на ломаном корейском объясниться с ними, забавно махая руками, если что-то выговорить не получается, он щурит глаза от света, проникающего через широкие окна, а Чанбин пытается не умереть, вцепившись в парту бледными пальцами, выдыхая воздух через раз. Он никогда не видел более прекрасный людей, нежели сам Ёнбок. Ли будто и не человек вовсе, слишком он не заслуживает находится среди людских пороков, постоянной апатии и гнева. Ли Ёнбок становится чанбиновым лекарством от грусти, когда поднимается на третий ряд, осторожно усаживаясь со старостой группы, проклятием, когда озирается по сторонам, чуть останавливая свой взгляд на Со, и спасением, что находится в нескольких метрах, ощущаемых как километры и мили, разделяющие их. Чанбин в тот же день узнает от Джисона, что рыжий совсем не любит свое корейское имя, предпочитая называться Феликсом, узнает, что парень из теплой Австралии, хотя Со думает, что климат там напрямую зависит от солнечного Ли, а еще фотографирует на уроке физкультуры исподтишка, когда Феликс знакомится с одногруппниками. Это первое фото Ли на телефоне Чанбина, но Со заранее создает папку, осознавая, что таких снимков будет еще сотни и тысячи. Когда Хан идет знакомиться с новеньким лично, призывая за собой друга, Чанбин чуть ли не убегает в другую сторону от парней, вызывая недоумение, а потом одаривает Ли и Хана взглядом, который для Со означает полное в тот момент подчинение этому солнечному парню, а для самого Феликса является сигналом о том, что Чанбин новому парню совсем не рад. Знал бы он тогда, что же на самом деле испытывает черноволосый.

***

Чанбин понимает, что одержим Феликсом на сорок шестой день после прихода австралийца в их группу. Джисон ржет над ним, постоянно нарочито громко кричит имя Ли, чтобы тот точно услышал в шумном коридоре, а потом покупает другу мороженное, чтобы Со вдруг не умер от передоза Феликса Ли в его жизни. Чанбин никогда не подойдет первым, потому что Ли — идеальный. Не заслуживающий темного и депрессивного Со. Прекрасный и недоступный. Со страдает издалека, каждый раз снимая улыбчивого парня, что обжился и обрел себе круг друзей в рекордное время, потому что подойти к нему не может. Это глупо, Чанбин знает, но нарочито игнорирует сигналы изнутри, посылая все в тартарары. Феликсу не нужен Со, ему необходим кто-то такой же светлый и позитивный, добрый и чуткий, уверенный в себе и приятный для общения, потому Чанбин пролетает по каждому пункту, убивая себя грустью ежедневно. Ёнбок, словно специально, часто подходит к Джисону, здороваясь с ним и пожимая руку. Чанбин про себя отмечает, что корейский парня улучшился, и очень радуется за него, но на деле только поднимая темные подведенные глаза вверх и недовольно вздыхая. Не потому, что Ли сейчас здесь, а просто потому что улыбка Феликса достается совсем любому человеку, кроме Чанбина. Ему не хотелось бы, чтобы Ёнбок улыбался так всем прохожим, где-то внутри таится желание скрыть ходящее солнце от всех, превращая мир в темную завесу, но Со лишь встает и быстро покидает первый этаж, бросая Джисону напоследок что-то о будущем своем местонахождении. Проходит еще два месяца, Чанбин полностью поглощается в тексты песен, что льются на бумагу со скоростью света. Любая из них — о Феликсе, тут даже гадать не нужно. Он пишет, пишет, потом вырывает листы и разбрасывает по квартире, ругаясь на самого себя. Ему хочется сжечь их все, испепелить свой мозг и оставить без единого воспоминания о Ёнбоке, но это практически невозможно. Рыжий парень повсюду, заполняет каждую клеточку тела Чанбина, все его произведения и галереи на телефоне. Это походит на одержимость, но разве Со виноват? Виноват ли он в том, что Феликс проникает в мозг мгновенно, не дает шансов для отступления и заставляет думать о нем, только о нем и ни о чем больше? Тут ничего нельзя поделать, потому что избавиться от Ли Ёнбока в своей жизни для Чанбина сейчас равняется смерти. Обезвоживание, недостаток солнечного света и переизбыток чувств к парню, который, наверняка, даже не догадывается о Со Чанбине. Начинается период написания курсовых, поэтому помимо Феликса в жизнь Со приходит вечный стресс, недоедание и недосып. Чанбин боится показываться людям, потому что круги под глазами не скрывает даже черная челка, а худые запястья, руки и ноги не прикрыть большими вещами. Это Джисон, конечно же, замечает сразу же, стоит им с другом пойти поработать над исходным текстом в библиотеку. — Почему ты убиваешься, Чанбин? — Глаза у Хана беспокойные, а руки сжимаются в кулаках, сдерживая хозяина от ударов по бездумной голове лучшего друга. — Почему не можешь просто признаться? — Потому что, Джисон, — Чанбин устал объяснять все в сотый раз, но на Джисона злиться не хочется. — Ты же не признаешься Минхо. — Минхо — не Феликс. У вас хотя бы есть шанс, потому что Ли не просто так каждый раз к нам подходит. Тебе бы почаще обращать внимание на что-то, кроме собственной грусти. Джисон пытается вразумить друга, потому что он сам точно никогда не додумается. Уже чуть ли не весь университет знает о том, что рыжий и солнечный австралиец влюблен в темного Со Чанбина, который только и делает, что не дает бедному Ёнбоку объясниться. Это понятно даже полному дураку, потому что Феликс всегда смотрит только на Чанбина, интересуется Чанбином и любит Чанбина. Даже Минхо, которому вообще, кажется, чужие чувства чужды, однажды подходит к Хану, интересуясь, когда его друзья все решат. Джисону хотелось бы, чтобы Минхо спросил еще что-нибудь, но он понимает — сначала нужно вытащить друга, а потом продолжить тонуть самому. Чанбин либо слишком глупый, либо реально погряз в своих собственных мыслях, потому что не заметить очевидную чужую симпатию, что льется беспрерывно уже пару месяцев — верх тупизма, на который Со способен. Со действительно не понимает ничего из сказанного Джисоном, поэтому просто отмахивается, продолжая что-то усердно искать в интернете, делая заметки и выделяя нужную для курсовой информацию. Хочется поскорее лечь в теплую кроватку, забываясь в прекрасном сне, который, так или иначе, будет с Феликсом, но он сидит на неудобном библиотечном стуле, слушая какие-то наставления от Хана. Они уходят через несколько часов, доходя вместе до станции метро и прощаясь крепкими объятиями. Хану сейчас нужно на работу в бар, где он каждую ночь маневрирует между столиками, обслуживая посетителей, а Чанбин торопиться домой, не забывая забежать по пути в супермаркет, чтобы купить еды. Если рамён, конечно, можно считать едой. В подъезде лампу не меняли уже несколько месяцев, поэтому вечером постоянно темно и неприятно подниматься вверх на четвертый этаж, но Со делает уже все по привычке, хватаясь за перила и отталкиваясь от ступенек поочередно, считая до ста. Сто первая ступенька должна быть последней на пути парня, но он не успевает дойти до нее, потому что в тени лестничного пролета, где-то на девяностой ступени, Чанбин натыкается на кого-то, сидящего здесь. Со хочется начать орать, потому что это может быть маньяк, убийца или, хуже того, бездомный, что сейчас обкрадет Чанбина, поэтому парень отскакивает назад, доставая из заднего кармана телефон и включая дисплей, направляя приглушенный свет в сторону «кого-то». Ли Феликс сидит на ступеньке, обхватив руками худые коленки и положив голову на них же, посматривая на Чанбина удивленно. Его большие глаза и яркие рыжие волосы блестят из-за яркости экрана, а руки неуверенно, как в самый первый день, сжимают ткань джинсов. У Со не хватает слов, воздуха и сил, чтобы спокойно отреагировать на одногруппника, что сидит сейчас в его, чанбиновом, подъезде непонятно зачем. — Хён? — Обращается к нему австралиец, пока в голове Чанбина разбиваются последние крупицы здравомыслия. Неужели Ли Ёнбок говорит с ним прямо сейчас? Может Чанбин просто уснул в метро, а теперь ловит самые реальные в мире галлюцинации? — Привет? — Привет, — Чанбин вздыхает, опускаясь на корточки рядом с рыжим. — Что ты тут забыл? Феликс обдумывает, собираясь, кажется, что-то сказать, но потом просто подается вперед, обхватывая шею Чанбина маленькими и теплыми руками, зарываясь ладонями в мягкие темные волосы. Если Со до этого был вполне живым, то сейчас, когда Феликс доверчиво жмется ближе, соскальзывая со ступенек в сторону Чанбина, парень вдруг умирает. Ли не пытается отстраниться, только льнет к худому телу, что-то тихо шепча. Чанбин не слышит ничего, поэтому чуть отодвигает голову, позволяя лицу Феликса оказаться прямо возле чанбиновской шеи. — Я устал прятаться, Бинни-хён, — Феликс шепчет это совсем тихо, но для Со сейчас не существует ничего другого, кроме этого прекрасного и глубокого голоса. — Я…я не могу так больше. — Что не можешь? — Чанбин не может думать, когда Феликс, весь такой теплый и уютный, обхватывает его шею и надрывно дышит, будто вот-вот расплачется. Со хочет защитить, уберечь его от всего мира, если потребуется, только бы Ли не было так невыносимо плохо. Чанбин ведь даже не знает, от чего. Феликс поднимает голову лишь для того, чтобы в последний раз взглянуть в темные омуты глаз, которые запомнились ему еще в первый день. Он тогда никого не знал, но помнил о тяжелом взгляде, в котором боль вперемешку с обожанием появилась мгновенно. Ли замечает чужое недоумение, но не обращает внимание, поддаваясь ближе и впиваясь в губы напротив. Сколько дней они оба мечтали об этом, сколько раз представляли вкус чужих, искусанных от переизбытка чувств, губ, сколько раз разбивались о несбыточные тогда мечты. Сейчас все вполне реально, потому что губы у Чанбина еще немного холодные после улицы, отдают горьким привкусом выкуренной недавно сигареты, но для Феликса нет ничего слаще. Чанбин сначала не понимает ничего, расставив руки в нерешительном жесте, но, когда проворные зубы рыжего охватывают нижнюю губу Чанбина, оттягивая и посасывая ее, Со не выдерживает, сгребая парня в охапку. Феликс только этого и ждал, наваливаясь всем телом, проводя языком по ряду ровных зубов и пробираясь внутрь, изучая чужой язык, небо, сталкиваясь носами в особо приятные моменты, зарываясь руками в загривок и оттягивая волосы назад. Чанбин стонет от действий парня, Феликс вторит ему, практически падая на Со сверху, пока черноволосый отчаянно ищет причины не прекращать поцелуй. Когда воздуха катастрофически не хватает, Чанбин отрывается от рыжего, заглядывая в затуманенные глаза напротив. Карие глаза наполнены сейчас возбуждением и удовольствием, которое испытывает Ли, поэтому Чанбин тонет в них, позволяя члену дернуться внизу. Не так он представлял их первый поцелуй. Да, блять, если быть честным, он вообще его никогда не представлял, потому что еще вчера Феликс Ли был для него неприступной крепостью, самым чистым и невинным парнем в мире, который сейчас чуть ли не восседает на коленях парня, посматривая на него сверху вниз. — Хён, — Ли смотрит жадно, явно намекая на то, что он пришел не только за этим, поэтому Чанбин сдается, протягивая рыжему руку и поднимая его с серых ступенек, указывая рукой в сторону своей квартиры. Со все еще думает, что попал в лучший сон, который только мог ему присниться, и если все окажется именно так, то Чанбин не собирается просыпаться. Потому что Феликс, дожидающийся, пока черноволосый откроет дверь в квартиру, чтобы потом навалиться на него снова, затягивая в другой поцелуй, вполне реально возбуждает, выкидывая лишние мысли из головы. Завтра Чанбин может пожалеть об этом, ведь им могут просто пользоваться или издеваться над его чувствами, но сейчас разве это имеет значение? Ничего больше не имеет значение, когда Феликс стягивает с Чанбина толстовку и футболку, обнажая подтянутый, слегка худощавый, плоский живот, перемещаясь поцелуями с губ на шею. Он втягивает солоноватую кожу, целует и кусает ее, зализывая получившиеся красные пятнышки, желая увидеть завтра утром сотни знаков того, что Со Чанбин принадлежит только ему. Черноволосый старается не отставать, снимая феликсову рубашку и майку, очерчивая руками подтянутое, загорелое еще после Австралии, тело. Он сначала стесняется заглядывать дальше, руками водя вверх-вниз, задевая вставшие чужие соски и широкие горячие плечи, опускаясь на спину и поднимаясь заново к шее. Феликс отрывается от ключиц Чанбина, осматривая свою работу, а затем, будто поняв эмоции партнера, заглядывает тому в глаза. — Если ты думаешь, что я буду сверху — ты ошибаешься, — говорит, выбивая из легких Чанбина весь воздух, оставляя только слова, озвученные в тишине квартиры, летать по организму, пуская кровь в движение. Чанбин смелеет, хватаясь за чужой ремень на брюках, направляет их в комнату Со, где кровать не заправлена уже несколько дней. Странно, но никакого стыда перед Феликсом он не испытывает. Будто знает, что австралиец примет его абсолютно любым. Он опрокидывает рыжего на кровать, останавливаясь, чтобы рассмотреть парня. Свет от фонаря, что настойчиво проникает в небольшое помещение, удобно располагается прямо на Феликсе, открывая для Чанбина кубики пресса, смуглую, блестящую от пробивающихся капель пота, кожу, яркие волосы, что сейчас раскидались по всему покрывалу, а еще возбужденный член, который явно выделяется бугорком на джинсах. Ли замечает взгляд парня, облизывая пухлые после поцелуев губы и поднимаясь на кровати, становясь перед парнем на колени. Горячие губы скользят по коже, очерчивая пупок, перебираясь чуть ниже и задевая кромку белья, торчащего из-под черных спортивных штанов. Чанбин зарывается рукой в волосы, пока Феликс опускается, снимая с Со оставшиеся элементы одежды. Он берет в рот так, будто член Чанбина — лучшее, что ему удавалось попробовать в Южной Корее за последние несколько месяцев, посасывая красную головку и двигая рукой, оттягивая нежную кожу у основания. Целует, очерчивает каждую венку языком, опускаясь головой почти полностью, пока Чанбин стонет громко и несдержанно. Он извращенец полный, но звуки причмокиваний Феликса, что усердно сосет чанбинов член, хочется записать и включить во все его будущие песни, чтобы каждый знал, как приятно Ли сейчас. Это похоже на сумасшествие, но Чанбин не дает Феликсу закончить, отстраняя парня от себя и поглядывая на результат чужих трудов. Распухшие губы, покрасневшие щеки и капельки естественной смазки, что перемешалась со слюной Ли и сейчас выгодно поблескивала на подбородке. Чанбин языком их слизывает, укладывая Феликса на лопатки. Он смотрит пронзительным и влюбленным взглядом, не боясь, что сейчас все его чувства перед Ли как на блюдечке. Это и так понятно, теперь думается Со, потому что никогда он бы не позволил кому-то так близко забраться к сердцу, поджигая все внутри, как сделал это солнечный австралиец. Чанбин опирается одной рукой на кровать, пока другой очерчивает чужое тело, губами повторяя движения ладони. Феликс стонет, хнычет и руками сжимает покрывало, пока Чанбин запоминает каждый звук, сохраняя их в отдельную папочку в голове. — Чанни, пожалуйста, — Ли снова стонет, подтягивая голову Чанбина к себе. — Пожалуйста… — Что, пожалуйста? — Со издевается, наблюдая за поджатыми губами Феликса, спускается ладонью к штанам Ли и обхватывая член рукой, двигая рукой медленно. — Что ты хочешь, Феликс? — Тебя. Хочу тебя, Чанни-хён, еще с самого первого дня. Чанбину больше не нужно повторять, он стягивает штаны с Феликса, опираясь руками по обе стороны от головы Ли. Целует осторожно, обхватывая нижнюю и верхнюю губу поочередно, проводя языком и углубляя поцелуй. Смазки у Чанбина нет, потому что таких ситуаций в жизни Со обычно не случается, но останавливать весь процесс на таком будет верхом глупости сейчас. — Будет больно, Ликс, — Чанбин замечает кивок Ли, а потом чужие глаза, смотрящие на Со с полным доверием. Чанбину большего и не нужно, он осторожно подхватывает Феликса под спину, переворачивая на живот и приподнимая нижнюю часть над покрывалом, подтягивая подушку для более удобного положения. Сейчас самое главное — Феликс, который отдается Чанбину, поэтому Со старательно смачивает пальцы в собственной слюне, осторожно вводя первый и слушая болезненные стоны от рыжего. Чанбин водит по кругу, очерчивает мягкие стенки и пытается растягивать более осторожно, чтобы причинять возлюбленному как можно меньше боли. Феликс терпит, принимает все и позволяет Со ввести второй палец. — Чанни-хён, я хочу сказать, — Ли не дожидается, пока Чанбин закончит подготавливать его, поднимая голову вверх. — Что, прямо сейчас? — Чанбин посмеивается, но потом понимает всю серьезность ситуации и замолкает, прислушиваясь к словам младшего. — Я люблю тебя. Чанбин чувствует, как слеза обжигает кожу, спускаясь к подбородку и падая на кровать. У Со не хватило бы слов, чтобы описать все чувства, испытываемые сейчас, потому что никакого в мире словаря было бы недостаточно. Это больше, чем просто радость. Больше, чем обожание и принятие чужих чувств, потому что признание Феликса — кислород, которым Чанбин дышит сейчас, заканчивая растягивать парня. Он плюет на ладонь, растирая слюну по члену и подстраиваясь сзади, чтобы заметить намокшее покрывало. Феликс плачет, потому что все эмоции сейчас берут вверх над здравым смыслом, да и молчание Со затягивается на неопределенный период. — Я люблю тебя с самого первого дня, как только увидел. И теперь тебе нужно быть готовым к тому, что ты, Феликс Ли, отныне только мой. Они занимаются любовью; чувственно, со слезами счастья и всеми теми недосказанными словами, витающими в воздухе наравне с возбуждением. Чанбин входит в первый раз осторожно, сцеловывая соленые капли с щек и успокаивая любовника. Он старается двигаться равномерно, не торопясь, хотя очень хочется, потому что весь Феликс — сумасшествие, охватившее Чанбина с головой. Вслушивается в чужие стоны, стонет в ответ и меняет угол проникновения, стараясь попадать по простате как можно чаще. Он кончает первым, стимулируя член Феликса и доводя рыжего до разрядки следом. Заваливается рядом, не заботясь о душе и собственной чистоте, обхватывая рыжего руками и целуя в макушку. Феликс дышит часто, подрагивающими после оргазма руками дотрагиваясь до чанбиновой груди и поглаживая ее. — Кстати, как насчет помощи Джисону с Минхо? — Говорит австралиец, когда они практически засыпают, на что Чанбин приглушенно посмеивается. Он думает о том, что все месяцы страдания теперь можно списать в небытие, потому что теплый и солнечный Ли Ёнбок сейчас лежит рядом, предлагая сумасшедшие идеи и улыбаясь при этом так ярко, что Чанбин слепнет. От любви к Феликсу, от самого Феликса и от осознания того, что теперь ему всю жизнь придется носить солнцезащитные очки.