On edge

Когда Стайлз улыбается, Дереку кажется, что он умирает, и умирание это глубже остановившегося кровотока или погасшего разума. Медленное, подобное яду, оно коррозией разъедает изнутри, падая в живот капельками едкой кислоты. Дерек думает, что давно стоило сдохнуть, но когти слишком цепко вонзились в землю, а он — слишком крепко стоит на ногах, чтобы просто упасть. И потому сердцебиение ровное, тихое. Даже если рядом. Даже если на полувдохе или выдохе. Когда Стайлз близко, Дерек вдыхает лед и разгрызает стекло. Легкие вымораживает изнутри, он чувствует прорастающие сквозь альвеолы кристаллы, и это больно, почти нестерпимо. Стайлз — его парфорс. Стягивается в удавку, впивается в глотку крючьями, раздирает, разрывает, оставляя одну сплошную открытую рану. Когда Дерек обсуждает дела со стаей, когда говорит с ними вместе и по отдельности, когда общается со Скоттом, то просто пытается. Пытается игнорировать внимательный взгляд карих глаз, пытается не вслушиваться в слова, в голос, потому что чует, что сорвется — ни один строгач не удержит. Абстрагироваться — это Дерек умеет. Наловчился, пинки жизни поспособствовали. Он игнорирует и просто приходит — когда нужно, уходит — когда следует и пока может. Но игнорировать Стайлза — все равно что игнорировать ураган, цунами и прочий пиздец. Это нереально, потому что он распылен в воздухе, разлит в свете, и куда бы Дерек ни шел, он чувствует Стайлза везде. И каждый раз сгорает заново. Говорят, кому суждено умереть в огне — в воде не утонет. Дерек считал это чушью. Но теперь не уверен в своих убеждениях. Особенно когда Стайлз опять лезет на рожон, когда вокруг них огонь, а стая разделена, рассеяна по лесу. Дерек проклинает все на свете, тащит мальчишку за собой почти волоком, потому что все, блядь, повторяется: ядовитый запах дыма напрочь отбивает нюх, хруст ломающихся веток оглушает, а насмешливо яркое пламя пугает до одури, до паралича всех конечностей. Дерек идет, потому что слишком упрям. И потому, что за его спиной перепуганной, запаянной в клетку ребер птицей бьется человеческий пульс. В глотку словно напихали углей, и они оба с ног до головы покрыты копотью, грязью, и за границу огня Дерек выносит его на руках, потому что Стайлз уже не дышит. Дерек укладывает его на траву, прижимает его руки к земле своими коленями, накрывает грудь ладонями, а рот — своими губами, вдыхая в опаленные легкие кислород. Стайлз на вкус — цветочный пепел, алая вишня и жизнь. Дерек чувствует ее трепет под своими руками, когда запускает Стайлзу сердце, когда тот рвано выдыхает гарь на язык Дереку и заходится в кашле. — Скотт… где… — первое, что слетает с его губ, а затем он переворачивается на живот, едва Дерек отстраняется, и вновь отчаянно кашляет. Дерек в этот миг его так сильно любит и так сильно ненавидит, что бросает лишь короткое: — Найду. Будь здесь. И вновь срывается в огонь. Потому что ожоги на коже, на мышцах и даже на костях — зарастут, затянутся. А на сердце — нет.

***

Дерек в лофте один. Стая знает, когда лучше не беспокоить своего альфу, когда лучше держаться подальше. Стая понимает — в волков, даже обращенных, это впечатано на уровне инстинктов. Но Стайлз не волк, и плевать ему на то, что Дерек хочет свое угрюмое одиночество. Дерек чувствует его неуверенность кожей, но продолжает смотреть в окно. Не поворачивается, не спрашивает, на кой ляд Стайлз вообще пришел. Снаружи — черная ночь. От ветра в окнах дрожат стекла, но Дереку наплевать. — Есть кто дома? — Прямо перед тобой. — Дерек все еще медлит, не поворачивается, хотя открывать чужаку, человеку спину — скверно для зверя и его инстинктов. Неправильно. — О, это… ну, отлично, мы больше не играем в молчанку, да? Круто, чувак, потому что молчать — паршиво. Люди, которые себе на уме, — довольно стремные. — У тебя зато что на уме, то и на языке, — Дерек устало отвечает и все же оборачивается, когда слышит, как тяжелая бутыль приглушенно звякает о столешницу. — С аконитом. Не представляешь, чего мне стоило ее достать, — поясняет Стайлз. Ему явно неуютно, но сам же пришел. Дерек скрещивает руки на груди, приподнимает брови, ожидая дальнейших слов или действий. Стайлз же ерошит отросшие волосы, путает их лишь сильнее и вздыхает. — Я так и не поблагодарил тебя. За то, что спас меня. И Скотта. Дерек смыкает веки, вслушиваясь в отзвук шагов, когда Стайлз подходит к нему, а затем открывает глаза, вглядываясь в его лицо. От Стайлза пахнет морозом, солнцем и — все еще — пеплом. — Благодарность принята. А теперь свободен. Стайлз его игнорирует. — Я серьезно, Дерек. — Он встает напротив и слегка сводит брови на переносице. Дерек за несколько секунд охватывает его взглядом, всматривается в напряженную линию сжатых губ, в тени от ресниц, забирает, запечатлевает в себе этот образ, прячет глубоко внутри. И отворачивается, давая понять, что разговор окончен. Но Стайлз не согласен, и Дерек вздрагивает, чувствуя пальцы, скользнувшие по предплечью. — Я серьезно, — повторяет Стайлз. — Я твой должник. Дважды. Если тебе что-то понадобится, что угодно, просто попроси. Будет нужно, я подключу отца, или… или мы можем сделать все без него. Короче, я к твоим услугам. Скотт тоже, но он пока об этом не знает. — Стайлз негромко хмыкает и замирает, когда Дерек аккуратно высвобождает руку. — Мне ничего от тебя не нужно. — Эй, ты даже не попытался. Чувак, дай мне шанс. Дерек думает, что это невыносимо. Взгляд Стайлза прожигает насквозь, а внутри Дерека тлеет надежда. Зверь хочет впиться в мягкие губы так яростно, так отчаянно, что это сводит с ума. Необходимость в них — на уровне глотка кислорода в толще воды. Он не позволяет себе обернуться, потому что знает, что не увидит в глазах Стайлза спасения, которого желает. — Уходи отсюда, Стайлз. Хочешь отблагодарить меня? Попытайся не влипать в неприятности и дай мне хотя бы неделю передышки. Если бы все было так просто. Цепкие пальцы перехватывают плечо, и Стайлз почти насильно разворачивает его к себе. Их лица слишком близко. На языке горчит вина. Возможно, впервые — не самого Дерека. — Слушай, я знаю, мы идиоты, нам не стоило туда соваться. Все должно было пройти гладко, и «гладко» не включало в себя сраный фейерверк. Если бы я знал, то… — То — что? — тихо спрашивает Дерек. — Не пошел бы туда? Стайлз прикусывает губу, потому что сказать правду — значит дать отрицательный ответ. — Я знаю, что огонь — это… твоя больная тема, и… мне жаль. Ты — моя больная тема. Дерек проглатывает эти слова и просто кивает. — Так сколько, говоришь, неделю? — Стайлз неожиданно широко улыбается. Он явно чувствует облегчение, словно конфликт и проблема разрешились сами собой, без его непосредственного участия. — Серьезно, чувак, не могу обещать, но я попытаюсь. Дерек улыбается в ответ. Один бог знает, каких сил ему это стоит.

***

Дальше становится только хуже. Дерек чувствует себя раздраконенным, посаженным на цепь голодным псом, перед носом которого маячит шмат мяса. Вдыхай, смотри, но не трогай. Он едва не срывается. Раз или два. Когда Стайлз оказывается рядом в неподходящий момент и фазу луны. Дереку знаком этот взгляд. Недоверчивый, настороженный, так смотрят на то, что представляет опасность. Он скалит в ответ клыки. Бойся меня. Он — комок снега, чернеющий у обочины, погрязшей в ожидании весны, которую находит в говорливом юрком пацане. Глаза у него — яркие, солнечные, обжигают хлеще пламени, и Дерек давно потерял счет своим ожогам. В Стайлзе все смешение родного, близкого, в нем и дом, и семья, и совсем немного — добыча, алый огонек и горящий фитиль, мягкое мясо и хрупкие кости. Он знает: это всего лишь замещение, когда наступает полнолуние. Дерек бежит по лесу волком, оставляет метки-зарубы на деревьях, вдыхает морозный, отдающий хвоей и — отчего-то — имбирным печеньем воздух. Зверь помогает. Со зверем, в звере — легче. Лунный свет падает на черную шкуру каплями мертвого солнца. Дерек дает зверю силы. Дерек отдает зверю контроль. Он петляет меж сосен, бессмысленно, по-заячьи, запутывая следы. Волка до одури пьянит свобода. Он лакает ее в незамерзшем пруду, слизывает с влажной от талого снега коры, скусывает ягодами клюквы. Ветки режут язык, и пряный аромат крови великолепен. Волк дарит Дереку забытье. Он уходит в лес, вглубь, в самую темную чащу, где под сенями ветвей и елей — спокойствие и тишина, где теплое, парное мясо на клыках, где темнота и отсутствие солнца — уже не так больно. Дерек теряет себя, но это не плохо. Потому что лишь без себя он по-настоящему свободен. Он мчится в волчьем теле, он гибок, легок и едва приминает лапами землю. Он загоняет и валит оленя наземь, перегрызает ему шею одним махом, он тонет в алом мареве звериной крови. Рвет клыками теплую шкуру, перегрызает кости и забывается в притупившемся голоде. Стеклянные оленьи глаза не отражают ни звезд, ни неба. Подернутые мутной пленкой, они видят лишь смерть.

***

— Чертовски плохо выглядишь. Питер улыбается. Дереку кажется, Питер всегда улыбается, ухмылка впаяна в его лицо, как оскал — в кости черепа. — Отъебись. — Уверен? Думаешь, я не знаю, кто должен оказаться на месте оленя? — Отъебись, — Дерек повторяет рыком и для острастки клацает зубами. — Рано или поздно окажется, если не поговоришь с ним. Трахнуть или убить всегда успеешь. — Ему это не нужно. — Детка, тебе стоит чаще давать себе шанс. — Мне это не нужно тоже. — Шанс? Или лапушка? Дерек не отвечает. Он знает, на кого и как Стайлз смотрит, знает, как меняется пылкое солнце в ореоле его радужки. Дерек все понимает сам, ему не нужны советы чокнутого дядюшки. Дерек просто хочет домой. Туда, где давно сгорели все стены и обвалилась крыша. Туда, куда никогда не сможет вернуться. Потому что не его — и никогда не будет. Дерек не виноват, что его дом там, где Стайлз.