'Cause Your Hands are Still Warm

"There's a knock in the silence, I see death at the door, But I know we'll be alright 'Cause your hands are still warm"

Сестра всегда говорила: «не вмешивайся». Она говорила: «это не наше дело». А еще она считала, что задача врачевателя — сохранять жизнь, а не забирать ее. Вэнь Нин был с ней полностью согласен — до одного момента, который запомнит на всю свою вечную жизнь, которая целиком — вспышки бесконечные в полуистлевшей груди. Там уже вспыхивать давно нечему, потому что сердце не бьется, легкие не наполняются воздухом, а кровь не циркулирует по венам-артериям, застыв где-то на середине. Момент этот в памяти хранится одной полной и яркой картиной, большим и длинным днем, которых на деле было два. «Это не наше дело», — произнесла тогда Вэнь Цин, убирая взмокшие волосы со лба рукой, по которой ликорисами багровыми расползалась чужая кровь. И на лице у нее тогда оказалась бурая полоса, которую потом, не выдержав, стер уже Вэнь Нин, ибо сестра не замечала перед собой ничего. Она была очень сильная, его Вэнь Цин. Золотые руки, самый прославленный врачеватель в мире заклинателей. Вэнь Нин никогда с ней не спорил, всегда прислушивался к ее мнению и делал все так, как она говорила. Держать господина Вэй Ина за руку — хорошо, он будет держать. Все равно от него проку не больше, чем от парализующей иглы. Да, не дает двигаться, но ни сознание не выключает, ни забытья не дарит. По сути и нет в этом никакого толка. Ладонь в его руках казалась хрупкой и полупрозрачной. И это было так удивительно, что Вэнь Нин разглядывал ее долго, пристально, лишь бы не смотреть на действия сестры. Он слушал чужое частое и тяжелое дыхание, ловил каждое движение крепко стиснутых в своих руках пальцев и не мог не думать лишь о том, что, несмотря ни на что, ладонь эта теплая. Это было похоже на бред. На ночной кошмар. У Вэй Усяня была красивая сила, если о силе вообще можно так говорить. Гранатовые всполохи на кончиках пальцев, дикие, яркие, похожие на какие-то хищные цветы. И теперь Лань Ванцзи спрашивает его, было ли это больно. Небеса, на это было больно даже смотреть. Что вам ответить, молодой господин Лань? Что мне хотелось прекратить это любой ценой? Что это был за человек, который заслужил такую жертву ради него? Больно будет вам — даже слышать об этом. Суйбянь казался тяжелым, как кандалы, пока Вэнь Нин нес его к Храму Предков клана Юньмэн Цзян. Душа меча, своенравная, вольная, словно запертый в клетке сильный зверь, тосковала по своему хозяину, как брошенные дети скучают по покинувшим их родителям. Эту тайну он должен был хранить всегда. Он обещал господину Вэй Усяню, что ни за что не раскроет этот секрет, и был уверен, что так оно и будет. Это казалось даже простым после того, как он умер: чувства притупились, лицо перестало слушаться, а в груди больше не полыхало криками и стонами, что он слышал в тот бесконечно длинный день. Не жглось и не затапливало каленым железом. Кто бы мог подумать, что его мертвое тело вдруг до краев наполнится злостью. Что в нем вновь заболит то, что болеть уже не может по определению. Что гвозди, вбитые в голову, покажутся драгоценным забытьем, по сравнению с настоящим. Представшая перед ним картина парализовала и заставила внутренне молиться об одном — не чувствовать больше никогда и ничего. Каким бы добрым ни был пес, он превращается в обезумевшего зверя, когда человеку, которому он предан, что-то угрожает. Когда ему больно. Или страшно. Наверное, это единственное, что давало Вэнь Нину разум после смерти. Данная некогда внутренняя клятва: «хочу быть здесь, пока есть ты». Потому что при всей его силе, остроте ума и совершенно несносном порой характере, господина Вэй Усяня хотелось защищать. Справедливость за справедливость. И жизнь за жизнь. — Выньте меч из ножен! Вэнь Нина трясло внутри, хотя тело его оставалось глухо к тому, что происходило в нем. Это было, как пытка — выгорать каждый раз, но не иметь возможности показать это ни мимикой, ни языком тела. Просто вытащить меч, ничего сложного, верно? Меч, который заслуживал того, чтобы быть единым с силой, которая одна могла вдохнуть в него жизнь. И человек, который заслуживал знать правду, несмотря на то, что ярость и горе залили его глаза, сделав почти слепым. Господин Цзян Чэн, и вам тоже будет больно слышать об этом. Неужели Вэнь Нин еще недостаточно принес боли всей этой семье? Но он испытывает облегчение, отплывая от Пристани Лотоса. Странное, необъяснимое и даже пугающее чувство, что он все сделал правильно. Даже если господин Вэй Усянь возненавидит его за это, прошлое отпускает его, будто снова позволяя дышать. Бремя этой ужасной тайны растворяется в наполненном влагой ночном воздухе. Пусть так и будет. Вэнь Нин благодарен Лань Ванцзи. Благодарен за его понимание и чуткость, за его бережное, полное любви, тоски и принятия отношение к его господину. За то, как он обнимает его за плечи, удерживая у своей груди, вытирает кровь с лица и осторожно сжимает руку. Берегите то, что дает мне повод жить, господин Лань. В ваших руках намного больше, чем вы можете себе представить. В ваших руках нечто святое, что никогда не будет принято обществом. Вы и без меня это знаете. Любовь к этому человеку — это выйти одному против всех с ней одной, вместо знамени. Это поступать не так, как велят правила, а поступать во имя. И жить за него, и за него умирать. Вэнь Нин смотрит на тихо плещущую у кормы воду, а потом — на свои руки. Он знает, что, пока пальцы, которые держит в своих ладонях Лань Ванцзи, по-прежнему теплые, все имеет смысл. Лишь бы по ним никогда не проходилась судорога той боли, что Вэй Ин испытал тогда. Вэнь Нин эту боль помнит, как свою. Весь его клан обратился в пепел, который он собирал на горе Луаньцзан, стоя на коленях. И он сам — пепел по сути, истлевший мертвец, который по странному стечению обстоятельств продолжает помнить, чувствовать и гореть изнутри. Но это — еще одна тайна, которую уж точно не имеет смысла раскрывать. Может, с гвоздями, прошивавшими череп, было все же немного легче.