Amor omnia vincit

*** Несмотря на раскрытое окно в кабинете доктора Максвелла всё же витает смесь довольно неестественных и странных запахов, природу которых понять не сложно, если действительно захотеть. Есть что-то совершенно отталкивающее – девочка абсолютно уверена, что это дезинфектант, который используют и на работе родителей, а вот с резким запахом несколько труднее. Она грешит на специальное мыло, однако, спустя пару секунд связывает столь неординарный аромат с недавно вышедшей женщиной, которая имела неосторожность оставить свой завтрак прямо на приеме у гематолога. С её познаниями в медицине вероятность невелика, но скорее всего это простой антисептик. – Вы действительно уверены, что они появляются беспричинно, миссис Грейнджер? – Да, в этом не может быть сомнений! Гермиона подвижный ребенок, но она очень осторожна и внимательна – эти гематомы возникают без физических травм. Она привыкла к достаточно специфичным терминам и обсуждению профессиональных тем, но всякий раз при вынесении диагноза интонация мамы спокойна и непоколебима, а теперь в мелодичном голосе проскальзывают ноты чистейшей тревоги и Гермиону это настораживает. От волнения пальчики начинают барабанить по кожаной обивке, но кажется, что никто из взрослых на это не обращает ровным счетом никакого внимания, всё более углубляясь в разговор. – Никаких генетических проблем и гормональных сбоев не наблюдалось? – доктор Максвелл отвлекается от заполнения бумаг и поправляет пенсне. Отрицательный кивок вызывает в нём некоторое замешательство, впрочем, с ним мужчина справляется достаточно быстро и завершает оставлять череду незамысловатых пометок. Непродолжительное время он сверяется с анализами, а после обращает взгляд на Гермиону, несколько щуря зелёные глаза. – Что ж, миссис Грейнджер, спешу заверить вас: в этих симптомах нет признаков тяжелых заболеваний. Болезнь Виллебранда, лейкемия, варикоз – ничто из этого не является вашим случаем, – выдох облегчения раздается слишком громко, но Гермиона едва ли сама способна скрыть свою радость. – Я полагаю, что вам необходимо исключить из приема лекарственные средства, предназначенные для разжижения крови, а также включить в рацион питания Гермионы большее количество определенных продуктов. Доктор Максвелл роется на столе в поисках необходимой брошюры, попутно делясь определенными советами, пока девочка прикидывает в уме сколько тыквы и рыбы ей придется съесть, чтобы эти противные синяки наконец исчезли с её кожи. Совсем скоро, всё дальше и дальше отдаляясь от клиники, Гермиона приходит к выводу, что это вполне себе приличная плата за возвращение к урокам физкультуры и возможно даже, если очень повезет, её перестанут дразнить неуклюжей за россыпь светло-синих пятнышек по всему телу. *** Тыквенный сок, ещё секунду назад покоившийся в её левой руке, окропляет большую часть юбки – материал тут же неумолимо впитывает липкую жидкость, оставляя на поверхности лишь слегка склизкую мякоть и сладковатый запах. Где-то в симфонии из совершенно несуразных звуков столкновения кубка и тихих перешептываний проскальзывает едва уловимый хруст, но никто кроме Грейнджер не имеет привилегий его услышать. – Гермиона, всё в порядке? – обеспокоенный голос Гарри долетает сквозь призму некоторого искажения и слышится действительно паршиво для той, что едва ли может сконцентрировать своё внимание на голосе друга. – Всё хорошо. Я сегодня не слишком внимательна, – на губах возникает призрачное подобие улыбки, но гриффиндорцу её вполне достаточно, чтобы усмирить своё беспокойство и начать устранять последствия небольшого происшествия. Палочка из остролиста выполняет уверенные, но совсем неторопливые движения, пока Гермиона пытается восстановить сбившееся дыхание. Она старается прогнать из мечущихся мыслей чертову панику, вот только с каждой последующей секундой та проникает всё глубже, словно мерзкая коррозия охватывает металл. Селит вдруг ниоткуда взявшийся холод на кончики пальцев и стремительно выбеливает кожу, приравнивая её меловому пятну. Гермиона хочет пошевелить запястьем, но не может и в попытках самообмана эта слабость кажется ей временной, абсолютно безосновательной, но минуты идут, а рука остается висеть бесполезной плетью. – Я не совсем уверен, но может тебе стоит посетить Больничное крыло? – лицо Рона вытягивается всякий раз, когда он пытается высказать свою точку зрения, но сейчас заискивающая интонация и вовсе сбивает девушку с толку. – Не пройдет и получаса, как мадам Помфри вернет тебе чувствительность. Он ошибается и «потерянная» чувствительность возвращается, когда Гермиона силится совершить хоть какие-либо движения в желании нарочно опровергнуть эту теорию. Всё плечо вспыхивает резкой, протяжной болью и гриффиндорка непроизвольно сильнее стискивает зубы, грозя вот-вот превратить их в мелкую крошку. Ей кажется, будто в плоть одновременно вбивают с десяток ржавых гвоздей, но приглушить, ровно, как и остановить это самой действительно невозможно. Короткий кивок и Рон чуть не сносит воздержавшиеся от предыдущего падения учебники по трансфигурации, приближаясь к Грейнджер чересчур близко и заменяя её собственную тень. В уголках карих глаз наконец скапливается достаточное количество слёз, и они живо преодолевают расстояние до заостренного девичьего подбородка, пока студенты минуют очередной поворот. Всё это время Уизли видит дрожащие от необъяснимой обиды губы Гермионы, но не решается вымолвить и слова, чтобы не расстроить её своей глупостью ещё больше. Не смотря на довольно позднее для установленных посещений время количество учеников по мере приближения к Больничному крылу только возрастает, и девушка с некоторым удивлением отмечает изобилие жёлтых и тёмно-зелёных оттенков на мелькающих мимо мантиях. Только спустя некоторое время Гермиона понимает, что имела неосторожность позабыть о полуфинальном матче по квиддичу между пуффендуйцами и слизеринцами, от которых, как говорит Гарри, зависит дальнейший расклад конечной игры. Само собой, Рональд замечает это куда раньше, поэтому, когда он остается перекинуться парой слов с охотником из Пуффендуя, Гермиона не имеет ничего против. Наоборот излишняя опека друга заставляет чувствовать себя уязвленной, а это ощущение Грейнджер совсем не нравится. В компании мадам Помфри гриффиндорка действительно не задерживается, и, как только первая утверждается в полнейшей целостности покровов, то отказывается задерживать девушку, убедившись лишь только в принятии настойки растопырника, которая практически незамедлительно притупляет боль. Возможно, это очередной видоизмененный приступ, но столь простое объяснение не вселяет в Гермиону былого спокойствия. Девушке становится действительно не по себе оттого, что в любую минуту она сможет сложиться пополам от очередной порции выворачивающей изнутри агонии. – Жаль, что мы пропустили такое событие! Пуффендуйцы наголову разгромили этих зелёных слизняков, – воодушевлением Рона после последних известий можно питать волшебные палочки. Тем временем уклончивое молчание Гермионы его ровным счетом никак не стесняет открыто праздновать победу дружественного факультета. – В счёте вели слизеринцы, но в один из моментов О'Флаэрти удалось отправить бладжер прямиком в Малфоя, и они лишились своего шанса на победу окончательно! Говорят, что он сломал руку, но я думаю, что это достойная цена за его уловки в прошлом матче. Гриффиндорка вдруг застывает на месте, словно сраженная его безрассудными словами, отчего Рон вынужден остановиться и слегка нахмуриться. – Что ты думаешь об этом, Гермиона? – Я думаю, что квиддич слишком жестокая игра, – сухо парирует девушка, желая побыстрее скрыться в пределах собственной комнаты. *** – Здесь неплохо. Отнюдь. У Гермионы в глазах рябит от чрезмерного скопления зелёных оттенков в одном помещении, что она на некоторое время ощущает себя болотной живностью. Впрочем, далеко не все разделяют мнение её спутника и всё больше студентов начинают слоняться от одной группы приглашенных к другой в надежде застать действительно интересную тему для светского разговора. Нужно заметить занятие это совершенно бесполезное, поскольку кроме собственных достижений гостям обсудить больше нечего. – Нужно найти малявку Криви. Я буду очень огорчен, если он не успеет запечатлеть нас на колдографии, – гриффиндорка, видит Мерлин, пытается не замечать масляного взгляда Кормака, но игнорировать его липкие намеки и вовсе невыносимо. Разве не этого она хотела? Провести вечер в компании Гарри и Джинни, изредка отвлекаясь на Маклаггена, а на следующий день при любом удобном случае сказать Рону, что он пропустил всё веселье. Обронить это как бы невзначай, а после немного горделиво отметить: его это злит. Грейнджер ни на секунду не позволяет себе отрицать, что играть на чужой ненависти абсолютно глупо и бесчестно, но ей это нужно. Понимать и чувствовать: она необходима кому-то как воздух, пока собственное сердце не находит покоя ни с кем из тех, что всегда поблизости. – Я поищу Колина. Это не должно занять много врем… – Убери руки, грязный сквиб! Гермиона, собиравшаяся исчезнуть за ближайшим тюлем, вдруг застывает на месте. Она знает этот голос слишком хорошо, чтобы спутать с кем-то ещё. Чересчур много обидных и скверных слов было сказано им в её адрес интонацией переполненной пренебрежения и брезгливости – теперь это привлекает не только внимание гриффиндорки, но и всего клуба слизней. – Профессор Слизнорт, я поймал этого мальчишку, когда он шнырял по коридору верхнего этажа. Он утверждает, что приглашен на вашу вечеринку, – скрипучий, словно застарелый музыкальный смычок, Филч отказывается отпускать лацканы чёрного пиджака, вынуждая слизеринца остаться на месте. – Ладно-ладно! Не приглашали меня. Доволен? Гермиона с некоторым удивлением смотрит на Малфоя, вот только от её взгляда не могут укрыться чрезмерная нервозность и колючий ответный взгляд. Звучит, наверное, несуразно, но она никогда не видела его таким. Сбитым столку ощетинившимся зверем, которого загнали в угол, и Грейнджер прекрасно понимает – дело не в Филче и вовсе не в глупой вечеринке тщеславного профессора. Глаза оттенком самой чистой стали принуждают восторжествовать нынешнему смехотворному положению аристократического отпрыска, но девушка не делает этого. Не пытается воссоздать на миловидном лице подобие победоносной улыбки или отпечатать этот позор в собственной памяти, чтобы в следующий раз обязательно ответить соответствующей колкостью. Ничего из вышеперечисленного – только чувство собственной растерянности и предательский холод где-то на уровне солнечного сплетения. Ей хочется, чтобы он остался. Она бы не заговорила с ним и даже не посмотрела бы в его сторону, но этот до неприличия простой факт присутствия Малфоя мог бы избавить Гермиону от чувства непреодолимого одиночества, которое она испытывает с момента появления здесь. От чувства, в котором она не признается даже самой себе. – Я провожу мистера Малфоя в его комнату. Прежде чем слизеринец парирует предложение профессора и прежде чем Кормак вновь возвращается к поиску Гермионы, она довольно проворно пробирается к выходу, оставляя после себя лишь приятный травяной запах и воспоминания о нежно-персиковом платье. Каблучки успевают отстучать ровно десяток быстрых шажков, как в следующую секунду гриффиндорка просто вынуждена спрятаться за массивным выступом в стене. – Может, я проклял эту Белл, а может, и не я. Вам-то что? – Я поклялся защищать тебя! Ты боишься, Драко. Пытаешься скрыть страх, но это очевидно. Позволь помочь тебе! – Мне не нужна ваша помощь! Он выбрал меня. Из всех остальных – меня! И я справлюсь. Сердце Гермионы грозится замереть в любой момент, чтобы не выдать собственного присутствия за хладной стеной, но это и не нужно. Мгновение тишины вдруг разрезается пополам от легкого шелеста мантии, и гриффиндорка понимает, что Малфой остается совершенно один. Ей должно быть мерзко от его слов, и злоба обязана переполнить настолько, чтобы Гермиона незаметно покинула укрытие и объявила о том, что ей всё известно. Этого не происходит. Её хваленая львиная благородность вдруг меркнет перед ощущением совершенно необъяснимым, которое сознание напрочь отказывается трактовать. Сострадание, жалость или же банальная нерешительность – Грейнджер согласна сойтись на любом из определений. Вдруг осевшая в коридоре тишина испаряется от одного лишь глухого звука. – Я справлюсь. Тыльная сторона ладони вдруг начинает гореть, и Гермионе приходиться прикусить палец, чтобы оставить внутри вскрик не то от вдруг нахлынувшей боли, не то от страха быть обнаруженной. Пястье оказывается на уровне глаз девушки, и ей невольно приходится наблюдать за стремительно проступающими сангиновыми пятнами, которые по-хозяйски располагаются на коже, уродуя каждый её миллиметр. Выдержка даёт чертову трещину, и расчетливый контроль катится в последнюю инстанцию, заставляя Грейнджер сорваться с места и исчезнуть на лестнице. – Кто здесь? – не то рык, не то шипение, но звон каблучков оказывается уже далеко впереди, оставляя за собой право остаться неузнанным. *** Гермиона Грейнджер предпочитает подземельям Хогвартса любой другой уголок школы, включая даже совятню. Учитывая достаточно отвратительный хаос из смеси сена, пятен птичьего помета и тушек добытых совами грызунов, непереносимость обители слизеринцев кажется чудаковатой, но тем не менее остается совершенно реальной. Постоянная сырость ввиду близкого расположения подземных озер, мрачные туннели, в которых запутаться куда проще, чем разобраться с движением легендарных школьных лестниц, и достаточно отталкивающий контингент студентов – всё это вкупе и в индивидуальной особенности вызывает в девушке некоторую неприязнь. Это ощущение возникло с самого первого курса, и с каждым годом оно крепчает пуще прежнего, подпитываясь новым уроком зельеварения и некоторых других дисциплин. Забавно и даже несколько иронично, что всё должно решиться именно здесь. Она знает. Не догадывается и не предполагает, а твердо убеждена, и это, пожалуй, за последнее время единственная вещь, что способна поддерживать в ней чувство страха. Оно застигает её в пустынных коридорах и полном одиночестве, чтобы наверняка, ведь от самой себя, как известно, не скрыться, не исчезнуть. Не будет лгать, если скажет, что с потухшей свечой краски сгущаются удушающим дегтем и легкая дымка от некогда танцующего пламени обращается в настоящий отравляющий газ. Гермионе приходится вскакивать с постели и молча брести к одному из окон, вынуждая себя подолгу всматриваться вдаль и вбивать в голову, что всё это скоро пройдет. Что самое паршивое? Не проходит. Как и её раны, это лишь множится и оставляет рубцы на чем-то кроме её тела. На чем-то, что принадлежит кому-то ещё. Человеку, что с малых лет щедро делится с ней своей болью, представляя ей всё многообразие столь интимного чувства. Любое существо должно испытывать его самостоятельно, не проживая жизнь за другого, но, наверное, в этом вся чёртова суть хваленной привязанности: мнение с безразличного становится предвзятым, а голову, некогда мыслящую абсолютно рационально, вдруг настигает лихорадка. Это нормально. Людям простительно совершать ошибки, когда они не здоровы, и Гермиона Грейнджер собирается сотворить первую. – Я рад, что сегодня все успели собраться вовремя. Зелье, которое мы будем сегодня изучать, требует кропотливой работы, – спокойная речь Слизнорта обычно располагает к учебе, но сейчас каждое слово профессора отдается в сознании девушки тревожным звуком. – Полагаю, что очень многие смогут угадать его по одному лишь запаху. – Костерост. Гермиона, слишком углубившаяся в свои мысли, вздрагивает и мгновенно находит источник всех ответов. Малфой. Голос слизеринца звучит отрывисто и слишком грубо, но его самого это, кажется, не особо заботит. Стоя поодаль от всех и подпирая шкаф с книгами собственным плечом, он с некоторым раздражением оглядывает студентов, обративших на него внимание. Когда дело доходит до Грейнджер, то девушка лишь поплотнее прижимает к груди учебник и стремительно переводит взгляд на профессора. — Совершенно верно, мистер Малфой. Ваше пристрастие к квиддичу познакомило вас с этим зельем куда раньше меня, – на добродушный тон Слизнорта Драко отвечает мрачной ухмылкой. – Обжигающее и, надо признать, довольно противное зелье, но зачастую именно оно в силах спасти целостность ваших костей. Думаю, никто не будет против, если от болтовни мы наконец перейдем к приготовлению! Профессор оглашает необходимую страницу и стремительно начинает раздавать первые указания, пока студенты привычно делятся на пары и вяло расходятся к своим рабочим столам, ожидая увидеть на них премерзкие ингредиенты для соответствующего снадобья. Гермионе попадается когтевранец, кажется, Стюарт Акерли. Он мгновенно принимается за работу и, к большому облегчению Грейнджер, не пытается перекинуться с ней и парой слов. Вместо этого темноволосый парень тут же принимается расталкивать в ступке сушеные глаза рыбы-собаки. Однако даже если бы и так, то ей в голову точно вряд ли придет что-то дельное и достойное послужить ответом сию секунду. В помещении довольно влажно и невероятно душно, учитывая испарения от всех котлов и специфический запах некоторых составляющих зелий, вот только все мысли гриффиндорки концентрируются возле парня, стоящего на расстоянии нескольких метров. Она машинально вглядывается в знакомый силуэт, желая вычислить какие-то изменения в его движениях, но кроме проявления скверного характера не замечает ничего нового. Малфой ловко извлекает из сосуда нескольких скарабеев и тут же принимается измельчать их, пока девушка завороженно наблюдает за его быстрыми манипуляциями. Почему он никак не выказывает этого? Её левое предплечье раздирает от колющей боли, и Гермиона уверена, что он должен чувствовать даже больше, но если это действительно так, то никто другой не сможет об этом догадаться. Она не скажет в точности, каким заклятьем он пытался свести свою метку, но это было бесполезно, хотя… Драко слишком умен, чтобы переоценивать собственные способности в тёмной магии, а значит, он вовсе и не старался устранить её. Только причинить себе новую порцию всепоглощающей агонии, которая без зазрения совести напоминает ему, кто он такой на самом деле. От одной этой мысли ей становится дурно. Сколько боли он вытерпел? От чрезмерной влажности непослушные волосы Гермионы начинают завиваться, а на лбу проступает испарина. А сколько она причинила ему? И причинила ли? Быть может, это всё лишь чертов самообман… – Это вовсе не важно, – сбивчиво, еле слышно шепчет она себе под нос, стискивая деревянную рукоять ножа. – Сейчас или никогда. Металлическое острие легко рассекает небольшой участок кожи на указательном пальце, и в это мгновение раздается звон. В порыве собственной озлобленности слизеринец отшвыривает злосчастный прибор и громко выругивается, кривя губы. – Указательный палец ловцу моего факультета ещё пригодится, – между делом отмечает профессор. – Возьмите настойку бадьяна на второй полке, мистер Малфой. Несколько секунд Гермиона пытается вспомнить, как дышать и обратно подчинить своей воле одревесневшие мышцы. Спустя время она застает на себе изумленный взгляд Акерли и тут же возвращается к монотонной работе, дабы не вызвать ненужных подозрений. – Я всё исправлю, – снова шепот, но гриффиндорка постарается, чтобы её услышали. *** За окном льет дождь, но непроглядная тьма лишь косвенно оповещает об этом жителей Лондона, призывая их слушать барабанную дробь и изредка отвлекаться на короткие отблески падающих в уличном свете капель. В другое время эта картина могла бы вызвать в Гермионе полнейшую меланхолию и даже беспричинную грусть, но сейчас погодные условия – последнее, что вообще может её взволновать. С этим отлично справляется минутная стрелка настенных часов и повисшее молчание между людьми, сидящими совсем неподалеку друг от друга за длинным столом. Со стороны может показаться, что они абсолютно чужие, вот только на самом деле правда здесь работает с точностью до наоборот. Эта небольшая столовая в доме на площади Гриммо их святая обитель, а затянувшаяся тишина – самый отчаянный и эмоциональный спор. – Но ведь мы не можем сидеть просто так и делать вид, что всё в порядке. – Можем. Пока не вернется Римус, нам нечего там делать, – интонация Тонкс ровная, но пальцы намертво сцеплены в замок, а взгляд холоден, как никогда раньше. Гермиона понимает, что она беспокоится за него, но собственные несколько месяцев в постоянной неизвестности мгновенно обнуляют все запасы гриффиндорского сострадания. – Мы все знаем, что они там, – серьезность Фреда, вовсе ему не присущая, дотягивается до сердца девушки и начинает медленно сжимать его, повторяя, как далеко они зашли в попытках противостоять Пожирателям смерти. – Ничего мы не знаем! – кулак Артура Уизли молниеносно опускается на потрепанную древесину, отчего та несколько жалобно скрипит. Лица членов Ордена вдруг заметно мрачнеют, но все воздерживаются от комментариев, продолжая питать свои мысли тревогой и волнением. Для Грейнджер эта пара слов теперь заменяет ёмкое «жизнь». Ей кажется, что так и должно быть и вполне в порядке вещей дрожать от малейшего шороха, а в следующую секунду ожидать услышать, что кто-то не вернулся. Что до тех, кто никогда и не был среди них? Собственная беззащитная семья в маленьком маггловском домике, ничего не подозревающие школьные друзья и Малфой. Пусть это эгоистично, бесчестно и множество других нелицеприятных качеств на выбор, но та осознанная ошибка изменила всю жизнь ведьмы, заставляя мыслями возвращаться к человеку, который по мнению других вовсе этого не заслуживал. Раз за разом любые упоминания о нём вызывают в ней такое непривычное чувство изголодавшегося, измученного странника, тоскующего по теплому и уютному дому. Всяческие же ощущения от очередных увечий отзываются ответной болью всего тела, что вдобавок всаживает в полый орган заржавевший клин. С неё хватит ожидания. С неё хватит страха. Достаточно. Гриффиндорка проверяет наличие палочки в кармане своих джинс, а после практически бесшумно пересекает столовую и останавливается, чтобы накинуть на плечи длинную мантию. – Гермиона, ты никуда не пойдешь. Рональд. Что ж, довольно забавно. Ей нужно было всего лишь коснуться плотной материи в отвратительную погоду, чтобы друг с ней наконец заговорил? Она определенно примет это к сведению, когда он сравнит её с предательницей в следующий раз. – У профессора Люпина могли возникнуть трудности или же информация о втором штабе оказалась неверной, да что угодно! Вот только это не дает права сидеть сложа руки и бездарно выжигать собственное время в надежде на лучший исход, – волшебница знает, что когда-нибудь сможет пожалеть об этом, но это её не пугает. – Я не позволю ему… Её губы дрожат, и она сжимает их в тонкую линию, отвергая всяческую слабость. Не сейчас, когда он нуждается в ней. – Ты погибнешь, как ты этого не понимаешь?! А с ним всё будет в порядке, как и всегда! – Я уже погибаю, Рон. Девичья фигура оборачивается к нему спиной, но чувство собственного уязвленного достоинства не позволяет гриффиндорцу сдаться просто так. Он не понимает, почему больше никто из присутствующих не силится остановить Грейнджер, – в порыве гнева хватает девушку за плечо, принуждая остановиться. Несколько секунд длятся мучительно долго, но когда Гермиона оборачивается, то он понимает лишь одно – всё кончено. Той Гермионы больше нет. Она исчезла. Сраженная е г о ранами погибла и не смогла выбраться, а на её месте появилась совершенно другая. Улыбка волшебницы больше не кажется ему светлой, скорее вымученной и усталой, а в глазах читается лишь печаль. От одного осознания причины такой измены Уизли хочет выблевать свои внутренние органы, но из какой-то остаточной заботы парень каждый раз непроизвольно оказывается рядом. Он не знает новую Гермиону Джин Грейнджер, но что ещё хуже, никогда не хочет узнать и судьба здесь вовсе ни при чём. В коридоре вдруг раздается грохот, а затем торопливые, нервозные шаги, и орденовцам требуется меньше пары мгновений, чтобы вскочить с занимаемых мест и выставить перед собой волшебные палочки. Помимо единственного источника силы у них есть только горящие храбростью сердца, и Гермионе жаль, что она вновь их подводит. – Amor omnia vincit, – мелодичный голос произносит пароль прежде чем в столовую входит промокший насквозь Люпин. С его одежды тонкими струйками бежит дождевая вода, впрочем, как и с волос, но в остальном ничего не выдает возможных ранений. Тонкс мгновенно вскакивает с места, преодолевая ничтожное расстояние и захватывая сбитого с толку Римуса в объятия. Нимфадора не привыкла считаться с чужим мнением, когда дело касается возлюбленного мужчины, и Гермиона с горечью на языке отмечает, что ей стоит поучиться этому. Люпин мягко отступает от девушки, но не отпускает её руки. – Информация о штабе в поместье Роули – ложь. Их там нет, – на выдохе произносит он. Тонкс мгновенно обращает свой взгляд на Гермиону, и застывший ужас на лице подруги вынуждает её прекрасные волосы цветом нежнейшей сирени потускнеть. – В Малфой мэнор. Немедленно, – тихо, но совершенно уверенно произносит ведьма, замечая поддержку в движениях каждого из присутствующих. – Гермиона… Ещё минуту назад сердце готово было вырваться из груди в желании ринуться в нападение, но теперь собственное тело отказывается подчиняться её приказам. Мгновенно нервную систему прошивает некоторое покалывание, а в следующую секунду гриффиндорка начинает задыхаться. Шевеление губ, напряжение мышц – ничего. Снова и снова, пока есть силы, но близ ресниц начинают скапливаться слезы и силуэты плывут неясными очертаниями, будто палитру цветов выводят прочь. Бессилие накрывает Гермиону огромной волной, захлестывая целиком и сбивая с ног, когда стоящий рядом Рон успевает подхватить обмякшее тело. На уровне инстинкта глупая, бесполезная паника, призывающая резервные силы организма сопротивляться критической нехватке кислорода, но девушка знает – это не продлится долго. Дрожь в пальцах и руках не то от желания расцарапать шею, не то от попыток уцепиться за что угодно и оставаться в сознании столько, сколько это будет возможным. – Гарри, Рон, чем она больна? Что вызывает приступы? – легкий, нежный голос с едва заметным акцентом. Флёр. Побледневшей кожей Гермиона ощущает, как уличная прохлада проникает внутрь, очевидно, кто-то распахнул окно. Ей бы только сказать, что это бесполезно. Подать знак, ведь дело вовсе не в ней, вот только все мысли далеко. Преодолевая маггловский и магический Лондон, они оказываются в Малфой мэноре и концентрируются на единственном человеке, которой близок к смерти как никогда. – Драко. Он пытается убить его… – остатки кислорода, чертовы крупицы, отсчитанные для неё на последние десяток секунд, тратятся на ломаные, едва уловимые слова, а после всё гаснет. Мир погружается в пустоту. *** Гермионе кажется будто время остановилось и прошло всего ничего, но на самом деле уже глубокая ночь. Ливень не перестает выбивать на подоконниках бессвязный ритм – девушка отмечает наглухо закрытые окна и совершенную теплоту, запоздало осознавая, что всё ещё находится в доме Блэков, но уже в своей комнате. Рядом от язычков пламени медленно плавится воск, и Джинни с улыбкой встречает её пробуждение, будто ничего и не случилось. – Как ты себя чувствуешь? Ты здорово нас напугала, Гермиона, – её голос мгновенно обретает легкость, и гриффиндорка ставит вне сомнений, что подруга всё это время находилась рядом. – Я в порядке, – разум запоздало воспринимает информацию и ещё более медленно старается подыскать ответ, который не вызовет беспокойства Джиневры, когда в полнейший хаос вдруг врывается ворох вопросов. – Что с Драко? Где он? Где все остальные? – Все остальные давно спят. Они вернулись в полном составе, всё хорошо, – вот оно – достоинство войны: ты начинаешь считать не число принятых заклятий, а число вернувшихся с боя людей. – Малфой внизу. Он хочет поблагодарить тебя. Не слушающиеся конечности, чертова слабость и все остальные преграды посылаются к черту уже в первое мгновение после сказанных слов. Джинни мягко отстраняется, пропуская волшебницу, которая наспех откидывает теплый плед и скрывается за дверью. Скрипучие лестницы преодолеваются с трудом, но всё же даже слишком быстро для ослабленного состояния гриффиндорки. Она не верит, не может даже представить, что он совсем близко, практически рядом. Слишком часто сны угождали ей, показывая похожие картинки, но они были не больше, чем иллюзорными видениями, которые растворялись в воздухе с первыми лучами солнца. Теперь это может быть правдой. Приближаясь к гостиной, Гермионе хочется несколько раз больно ущипнуть себя, но она сдерживается, не предоставляя слизеринцу ощутить её манипуляции. Короткий вдох, и последние усилия прилагаются на то, чтобы замедлить бешеное биение ожившего сердца, чтобы никто не услышал его. Грейнджер прячется, как тогда на вечеринке у Слизнорта, а после едва заметно выглядывает из-за приоткрытой двери. Перед камином в одном из кресел сидит он. Положение его тела выдает напряжение, но в остальном он кажется абсолютно спокойным. Взор пепельных глаз устремлен на пылающие дрова, и гриффиндорке кажется, будто в них отражается весь её мир. Неправильный, порой несправедливый, сузившийся до одного лишь человека. С губ срывается шумный выдох, и высокая фигура в темном мгновенно оживает, покидая многочасовое пристанище. – Гермиона. Он не впервые называет девушку по имени, но всякий раз ей хотелось никогда больше не слышать этого, а теперь удивлена, насколько это жизненно необходимо. Чертов низкий, хриплый голос вынуждает сорваться с места, сократить расстояние до миллиметров и наконец-то позволить себе дышать. Полной грудью, как последний раз сделать глубокий вдох с запахом дождя, исходящим от его пиджака, и ароматом аниса, которым обладает сам слизеринец. Пожалуй, ей более ничего и не нужно. – Что он сделал с тобой… – Нет, Гермиона, – тональность его слов меняется, и волшебнице кажется, что ему очень тяжело говорить. Не может знать в точности, связано ли это с травмами или с его эмоциями, но строить догадки ещё более невыносимо, чем их развеивать, – с тобой. Покажи мне их. Не вопрос – устрашающий приказ, который Грейнджер отказывается выполнять, натягивая на свою шею достаточно высокий ворот кофты. Смехотворная защита рушится под упрямым напором слизеринца, и ей ничего не остается как сдаться, опуская руки ниц. В один бесконечно долгий момент, поделенный на двоих, сухие пальцы Драко касаются обнаженных амарантовых кровоподтеков, а следом ощущается мгновенное ноющее эхо. Девушка поджимает губы, но слизеринец понимает всё без слов. Серебристые глаза мгновенно вспыхивают, источая гнев и злость, но Малфой старается погасить этот порыв, сжимая собственные руки в кулаки. Он не хочет пугать её ещё больше и тем более вновь стать виновником её слёз. – Я ненавижу себя за это, – меж строк звучит бессилие, но скрывать его бесполезно. Всхлип застревает где-то в горле, и слизеринец, будто чувствуя это, лишь сильнее прижимает волшебницу к себе. Они стоят в полнейшей тишине, не желая разлучаться и на миллиметр, будто если сделают это, то вновь потеряют друг друга, но уже навсегда. Некогда чужие, но теперь не имеющие никого роднее, они не знают, что будет дальше. Это невозможно назвать сильной любовью, но и слабой судьбоносной привязанностью тоже. Нечто большее – быть в этом сумасшедшем мире родственными душами и иметь такую роскошь, как время. – Всё в прошлом благодаря тебе, Гермиона, – в этом шепоте нет лжи. В нём искренность и надежда. – Этого больше не должно повториться. – Я верю тебе, – она утыкается лицом в мужское плечо и ощущает, как по непослушным волосам скользит его рука.