My love, my life is poison to me

~ New Politics — Dignity

You walk the streets Never feel no guilt       Я не восприимчив к боли от слова совсем, поэтому я никогда не думал о том, что я могу доставить кому-то неприятности от своих ментальных и физических проблем. С самого детства я заметил за собой то, что обычные дети не делают: я причинял себе боль разными способами, будь то случайный порез от листа бумажки или нарочный глубокий порез лезвием отцовской бритвы. Тогда я думал, что то, что я делаю — нормально, но потом я резко оказался в кресле у психиатра, который не выявил никакого диагноза, но сказал, что у меня выраженный селфхарм. Я даже не знал, что это за слово, поэтому просто пожал плечами и обратился к интернету позже — доставлять себе боль оказалось ненормально.       Я ощущал себя свободным, когда проводил лезвием по своим ногам. Я чувствовал себя освободившимся, когда кровь текла по ноге. Я чувствовал непередаваемое чувство облегчения, когда я наконец-то начинал чувствовать себя живым после очередного пореза. Да, я ненавидел себя за то, что мне было хорошо, за то, что другому человеку сейчас очень больно, но я не мог остановиться, потому что боялся, что резкий отказ от боли приведёт к худшим последствиям. Я чувствовал себя так хорошо, когда… когда я дезинфицировал свои новые раны, когда лепил пластыри на более короткие в длине царапины, когда мазал порезы мазями для скорейшего выздоровления ран. Все мои ноги были в бинтах; я всегда носил только длинные кофты и рубашки, никогда никому не показывал свои порезы и поэтому никто не догадывался, что со мной происходило. Я не хотел находить своего соулмейта, потому что мне было отвратительно, до продрогших костей, мерзко и стыдно за свои действия.       По иронии судьбы мои порезы рушили жизнь не мне, а другому человеку, которого я даже не знал. К сожалению, в этом мире всё образовано против желаний других; в этой ситуации оказался и я. Моё облегчение, которое происходит после моей терапии порезов и сильных щипков, доставляют дикую боль моей родственной душе. Родители пытались внедрить мне и дать мотивацию того, что то, что я делаю — неправильно, и если я не думаю о себе, то мне нужно думать о других людях, которым я делаю больно. Но… я просто не понимал, почему я должен делать что-то для кого-то, когда мне становится легче? Я не понимал это до своих полных восемнадцати лет, пока не случилось это. I'm so ashamed Cause we're all the same

***

— Чувак, твой горе-соулмейт так и не угомонится, да? Сколько лет прошло, а он до сих пор не понял, что тебе больно, вообще-то? — седоволосый парень с чёрным мелированием выглядел немного беспечным, но его голос выдавал сочувствие, сопереживание и злость одновременно. — Вот когда ты его найдёшь, лично предоставишь мне, я его так сильно ударю, ему мало не покажется! — Ага, ударишь. Тогда мне станет ещё больнее, чем от того, как по-детски он себя режет. — второй парень с тёмными волосами и немного странной причёской выглядел таким забавным и беспечным, что хотелось улыбнуться и забыть о проблемах. Правда, если взглянуть на его запястье, которое в очередной раз истекало кровью, вся забава улетала сразу же. — Уф! Я не подумал… но я всё равно что-нибудь придумаю, чтобы наказать его. То, что он продолжает это делать вот уже два года – просто ненормально. — Вот именно, два года, чел. Я даже не уверен, что встречу его уже, а если и встречу, то не знаю, как буду относиться — я суицидников ненавижу просто. То есть… блин, я не люблю слабых людей, и то, что он ещё не покончил со своей жизнью — приятно, но если всё так продолжится и дальше, на нём ведь живого места не останется. — Может, у него и правда есть веские причины? — к разговору подключился третий парень, который сидел на (очень) близком расстоянии к седоволосому, и он выглядел очень скучающе. — Не знаю, в семье проблемы, или расстройство какое, может, тяжёлая депрессия. Ищет способы забыться и почувствовать себя лучше с помощью такого. Вообще, есть ведь люди, которые причиняют себе боль, но не хотят умирать. С ним, наверное, тоже самое. — Ну, тоже скажешь, Акааши. Проблемы проблемами, но они твои, а не твоего соулмейта. — Бокуто (так зовут белую сову) хмурится, но в мыслях соглашается с Акааши.       Отчасти, Куроо был согласен с Акааши. Он думал также, но обида так просто уйти не могла. На самом ведь деле, он не считал тех, кто кончает свою жизнь самоубийством, слабаками. Этих людей ему было жаль, жаль, потому что они так и не нашли выхода из своей ситуации и решили покончить всё именно таким образом. Но и сильными он их вовсе не считал. Поэтому он не понимал позицию своего соулмейта: что же происходило в его жизни? Почему он так делает? И почему, почему он не думает о нём? Он будет задаваться этим вопросом ещё много лет. Прочистив горло, он сказал: — Ладно, ребята… я хотя бы знаю, что он жив, когда получаю порезы. Будет грустно, если он умрёт до того, как я его увижу. — Куроо пожал плечами и встал из-под парты; нужно было идти в раздевалку и собираться на урок физкультуры. — Я пойду перекурю, а вы идите. — Оке, братан, не унывай. Рано или поздно, дурилка сам найдётся, хочешь ты теперь того или нет. — Бокуто улыбнулся. Куроо любил этого придурка; он был с ним знаком с самого дет-сада, поэтому попасть в один класс было просто чудом. Он знал Бокуто, который грустил, знал Бокуто, который веселился, а теперь он знает Бокуто, который до боли влюблён в одного человека.       Два парня, которые сидели вместе, кивнули друг другу, встали и покинули кабинет.       Тетсуро наконец-то мог тихо простонать от боли, которая ему была причинена несколько минут ранее. Он считал себя достаточно сильным, но порезы в последнее время стали появляться слишком часто, и было чувство, будто его соулмейт специально его так мучает. Больно. Сжимая запястье, он вышел из кабинета вслед за парнями и пошёл в другую сторону, поднявшись на крышу школы. Быстрым движением достав пачку сигарет из кармана пиджака, вынув зажигалку с маленького кармашка джинсов, он закурил. Когда он почувствовал первую боль от пореза своей родственной души, он не поверил. Было так больно и отвратительно, что он отходил два дня, и в душе Куроо надеялся: «Надеюсь, это была случайная рана на кухне», но порезы стали появляться чаще, причиняя жгучую боль, на его руках были видны слабые царапины от лезвий, но пропадали они так же быстро, оставляя за собой только лёгкую боль и обиду. Обиду на то, что его соулмейт казался таким эгоистичным и неправильным; мама всегда говорила, что твоя родственная душа — твоя маленькая личная звезда, которая сделает тебя счастливым на таком огромном звездном небе. Ощущая всю боль, которую он получал эти два года, он понял, что его соулмейт это не маленькая звезда, а огромная заноза в заднице. Он с завистью смотрел на его лучшего друга — Бокуто, который нашёл своего соулмейта год назад, когда тот случайно уронил тяжёлый ящик на свою ногу, и они оба подскочили, завопив от боли, а потом резко распахнули глаза и уставились друг на друга. С тех пор они настолько боялись пораниться и причинить боль друг другу, что всегда были осторожны в ситуациях, где могло произойти что-то неприятное. Куроо хотел также, но взамен он получал только неугомонную боль, которая никогда не покидала его тело. Дело было даже не в боли, а в том, что его родственная душа не думала о нём. Очевидно было полагать, что он понимал, что когда человек причиняет себе боль, то его соулмейт чувствует боль, которая умножена на два, так почему же он травмирует себя и его уже так много лет? Хотелось любви, романтики и поцелуев, когда два человека так боятся причинить боль друг другу, что постоянно вместе и не расходятся. Хотелось человека, который всегда поймёт тебя, успокоит и обнимет. Первый год он правда пытался не думать о том, что происходит с ним и его соулмейтом, находил ему отмазки и оправдывал, не хотел чувствовать обиды и злости на этого человека, но второй год он просто смирился. Смирился ненавидеть такого слабого человека, смирился чувствовать обиду и злость.       Он раздавил сигарету об перила крыши и выбросил её в урну, отправившись в раздевалку. Зайдя туда, он увидел только одного блондина, над которым всячески подшучивал и донимал, мешая спокойно жить. Странные мысли начали появляться в его голове: почему он всегда остается последним в раздевалке и носит закрытую одежду? Глупая мысль, наверное. Мотнув головой, он сказал: — Йо, очкастый. Чёкак? — надменный тон и ухмылка.       Блондин вздрогнул, не ожидав, что сюда кто-то зайдёт. Из-за такого внезапного появления он выронил свои спортивные штаны из рук, открывая вид на свои голые ноги. У Куроо перехватило дыхание, потому что ещё вчера ему было не заснуть из-за боли в ляшках. Он медленно переводит взгляд на лицо блондина и замирает. Блондин выглядит испуганным и загнанным в угол. До Куроо начало постепенно доходить, что человек, который сейчас сидит перед ним, человек, который всегда отвечал колко и дерзко на его шутки, человек, который казался обычным парнем (с завышенным эго), человек, который никогда не подавал вида, что он может с собой что-то сделать. Тсукишима всегда казался обычным парнем — да, иногда (всегда) он раздражал его, когда не обращал внимания и не замечал его, но у него никогда не было мыслей о том, что этот человек может сидеть у себя в комнате, добавляя новые порезы на свою кожу. До этого момента, когда Куроо не знал, кто на самом деле этот человек, он особо ничего не чувствовал; да, ему нравилось подшучивать над очкастым блондином изо дня в день, (не)иронично трогать его на переменах и видеть раздражённую мину. Но он совсем не думал о нём в том самом романтическом смысле. Может, если бы он хоть раз увидел порезы у этого человека, он бы сразу всё понял? Почему он сразу не допёр, что человек, который постоянно заходит переодеваться на физ-ру последний, может быть причастным к его постоянным болям? Куроо чувствовал себя тупым и глупым, а ещё Куроо медленно начал чувствовать злость. Внезапно из его мыслей его вывел тихий голос блондина: — Бля. — Тсукишима подал голос, полный спокойствия и хладнокровия. Он быстро поднял свои штаны и надел их, резко вставая со скамейки, направляясь к выходу, но останавливаясь из-за протянутой руки Тетсуро, которая закрывала дверь. Is this what you want Is this what you need You're gonna kill us all to bring peace — Я ожидал, что мой соулмейт – кусок говна, но то, что он ещё и с таким мерзким характером – нет. Ты знал, что я твой..? — Ты – не мой, и нет, я не знал. Я, конечно, догадывался, когда ты хныкался своим друзьям, но даже не думал на свой счёт.       Куроо выглядел злым и заинтересованным одновременно. Хотелось врезать Тсукишиме по лицу, а потом поцеловать его. Конечно, сейчас он чувствовал больше злости, чем романтического желания; обида всё ещё присутствовала, и за все два года хотелось наказать блондина, так, чтобы он понял всю обиду Куроо, но… что-то его останавливало. Он чувствовал прилив бодрости и сил, позабыв о всей боли в принципе. Он не верил Бокуто, который постоянно говорил, что его тянет к Акааши, но теперь он, кажется, чувствует. Прочистив горло кашлем, он сказал: — То есть, моя родственная душа всё это время была перед моим носом и у нас даже искры не пробегало? — Я старательно избегал контакта с тобой, но не из-за того, что ты мой соулмейт, а из-за того, что ты меня раздражаешь. До сих пор, кстати. — Но ты же понимаешь, что ты от меня не отвертишься теперь?       Тсукишима выглядел усталым, словно ему уже наскучил этот диалог. Он молчал, кажется, приблизительно секунд тридцать (Куроо считал, потому что весь этот момент казался слишком волнительным), тяжело вздохнул и сказал: — Понимаю.       На этих словах Куроо подошёл к Кэю максимально близко и наклонился к нему. Долго смотрит, изучает. Замечает то, что не замечал раньше: в его глазах нет блеска. — Так… ты же явно всё это время не случайно ранил себя, да? Почему ты продолжаешь причинять себе такую боль? — Это уже стало моей привычкой. Я чувствую себя живым, когда делаю это. — Что насчёт меня?       Тсукишима вздрогнул и замолчал. На мгновение в его лице Куроо увидел сожаление и тоску, но всё это резко сменилось холодным спокойствием и хладнокровием. — Я… если бы я не делал этого, в лучшем случае я бы наглотался таблеток и умер. Я не вижу смысла существовать; но и умирать у меня смысла нет тоже.       У Куроо резко пробегали моменты всех этих двух лет: вот он изучает нового одноклассника, который, кстати, оказался чуть выше его ростом, вот он пытается заговорить с ним и подстебать, когда тот просто закатывает глаза и молчит, вот, прямо на физкультуре Куроо попадает ему мячом в лицо, а тот просто раздраженно цокает и идёт на скамью. Тогда у Куроо были лишь намерения поиздеваться над блондином, получив взаимные ответы и такие же издёвки, но он получал полный игнор. Неужели он просто смирился с этим? Что-то всегда в Тсукишиме было не так. Что-то заставляло быть рядом с ним, притягивало к нему, непросто так он ведь докапывался до него? Но у него никогда не было мыслей, что Тсукишима – тот самый. Кэй казался таким человеком, у которого нет проблем, ни духовных, ни физических. Было ощущение того, что перед ним сильный человек, который просто не хотел общения и плыл по течению. Если бы Куроо хоть немного подумал… изменило бы это что-нибудь? Или именно момент, который происходит сейчас – его судьба узнать соулмейта?       Тетсуро взял блондина за подбородок и приподнял его лицо, чтобы блондин смотрел только на него. Злость ушла, осталось желание целовать и любить этого человека. Двух лет, которые прошли мучительно одинаково для них обоих, словно не существовало. Куроо чувствовал ответственность за этого человека, Куроо хотел, чтобы блеск в глазах Кэя появился из-за него, он хотел, чтобы Кэй перестал видеть облегчение в новых порезах день за днём. Именно поэтому он говорит: — Так как я наконец-то нашёл тебя, я больше не позволю тебе этого делать. Дело даже не в том, что я чувствую двойную боль от этого; дело в том, что я хочу тебе помочь. — если бы здесь был Бокуто, его лучший друг, он впервые бы увидел серьёзного Тетсуро. — Ты… ты не должен делать этого, придурок. Ты должен злиться и ненавидеть меня за то, что я не думал о тебе и продолжал делать больно. — Боль чувствовал не только я, очкарик. Все эти два года я надеялся найти тебя и избить, но… — Куро кашлянул. — Сейчас я, наверное, понял, почему ты делал это всё время. — Избить? — искренний смешок. — Ты же в курсе, чт..       Куро перебивает: — Я в курсе, я не такой дурак. Это просто пример того, что я к тебе чувствовал. Но сейчас всё не так, как я ожидал. В общем… ты позволишь мне помочь тебе? Хотя, я не принимаю твоего отказа. Я всё равно добьюсь того, чтобы вместо твоих излюбленных порезов ты меня целовал, ха-ха. — Целовать… тебя… да ты же все эти два года пытался надо мной подшучивать, с чего бы я должен тебя целовать? — С того, что я твой!       Кэй вздохнул. My blood — Ты не мой. Но от моих слов смысла нет, как я полагаю. My soul — Верно полагаешь, Тсукки. Is my enemy       Куро наконец сделал то, что хотел последние две минуты в этом разговоре: он поцеловал блондина. Поцеловал чувственно и нежно, вливая в поцелуй нотки той злости, которую он больше не чувствует, вкушая чувство новой любви. Блондин отвечал, но слабо; у него было желание прикоснуться к черноволосому, но до такого доходить он даже не думал. My love       Когда Куро оторвался от блондина, он долго смотрел в его глаза. Он нежно берёт его за руки и тянет рукава спортивной кофты вверх, смотря на все те порезы, которые схожи с порезами Куро, только на руке Кэя они выглядели поистине ужасно: ещё мало зажившие рубцы, которые отдавали ярко-красным оттенком, скрывая старые, зажившие белые полосы. Он начал целовать каждый порез, облизывать его, вдыхать запах Кэя и крепко прижимать запястье к себе. My life       Кэй смотрел на это всё и представил, то что его нашёл уличный чёрный кот, который (вежливо) вторгся в пространство раненного ворона. Тсукишима улыбнулся. Is poison to me — Тебе придётся постоянно ушиваться вокруг меня, чтобы я целовал тебя в моих приступах. — Я даже не собирался отходить от тебя. I know it's not how it's supposed to be