Причина, по которой Хиджиката Тоширо поздно ложится спать

Хиджикате нравилось смотреть, как он спит. Развалившись на весь футон, раскинув руки, раскрыв рот. Он часто пускал слюни, вздыхал, разговаривал, хмурился, раздувал ноздри. Казалось, это должно было раздражать Тоширо, но, к его собственному удивлению, это было не так. Он думал, что это... Мило? От таких мыслей мужчина покраснел, громко цыкнув, с раздражением пнув Гинтоки. Тот даже не пошевелился. На самом деле таких "мило" было достаточно много, для того чтобы Хиджиката начал напрягаться. Мило, когда он ест сладкое, мило, когда он пьяный смотрит честным взглядом, мило, когда он дуется, мило, когда возбуждён, когда стесняется своих чувств, когда говорит о своих "детях", когда делает вид, что может вынести любое испытание... Хиджиката, докурив сигарету, лёг обратно к Гинтоки, повернувшись к нему лицом. Саката мирно сопел, подложив руку под щеку. Тоши глубоко внутри ценил такие моменты, потому что он не мог бы так откровенно рассматривать лицо своего горе-любовника, пока тот бодрствует. Мужчина коснулся кончика белой торчащей пряди волос, еле сдерживая в себе желание запустить ладонь в чужую шевелюру. Он опустил взгляд ниже, на оголенную грудь Гинтоки, в очередной раз с болью подумав о том, какое огромное количество на ней шрамов. Рассматривать это тело он тоже любил лишь тайком. Тоширо время от времени позволял себе кончиками пальцев касаться белых, а иногда и совсем свежих, рубцов на коже Ёродзуи, но только когда точно был уверен, что он спит крепко, как сейчас. Хиджиката гладил эти сильные руки, чувствуя под пальцами бугорки раненой когда-то кожи. В глубине его души возрастали нежность, сожаление и, кажется, любовь. Сложно смириться, но это было так. Гинтоки всегда было очень просто в моменты страсти бросаться признаниями, он принимал это, как есть, но Тоширо не мог. Он все чаще испытывал потребность во время тоски и ревности повторять себе, что это лишь лёгкое увлечение, способ расслабиться, как когда-то уверял его Саката. На самом деле, они оба все ещё стыдились друг друга, когда испытывали боль или были в отчаянии. Приходилось только догадываться, что происходит друг у друга на душе и молча утешать, ненавязчиво, будто случайно. Это была та самая стена, которую нужно было разбирать постепенно, по кирпичику, однако чаще эти двое упорно достраивали ее. Хиджиката придвинулся ближе к Гинтоки и губами коснулся его лба. - Дурак... - прошептал он так, будто бы сказал "люблю". Саката вдруг глубоко вздохнул, закидывая руку на Тоширо, прижимая к себе, зарываясь лицом в плечо мужчины. Тоши замер, даже побледнел в испуге, долго прислушивался к ровному дыханию Гинтоки, и, удостоверившись, что тот спит, расслабился, обнимая его в ответ. А Гинтоки лежал и думал, что никогда не расскажет Хиджикате, что у него очень чуткий сон.