Твой любимый цвет

      Кружка зелёного цвета со сколом на ободке застывает в пальцах с ногтями, остриженными под корень. Брюс ругается каждый раз, говорит, что к несчастью. А Наташа неуловимо улыбается и шепчет, ну что ещё с ними может произойти страшнее?       Радио в квартирке в китайском квартале шелестит, сбиваясь с волны на режущее нервы шипение.       Когда она уходит, рука тянется к кружке со всегда недопитым чаем, покрывшимся плёнкой, оседающей хлопьями на зелёных стенках. Пальцы сжимают кружку до боли, недостаточной, чтобы выть, но её хватает, чтобы досадливо морщиться до вспышек перед глазами. Рука почти замахивается с кружкой, бросить её в стену, оросить блеклые обои не-пойми-какого-цвета тёмным чаем и зелёными искрами осколков. Внутри крик: «Нет!», и рука так и не отрывает кружку от тумбочки.       Наташа приходит снова и снова, немного фыркает от бардака в общем коридоре, в квартире, в жизни. Жалуется на вонь от китайских специй, на гам узкоглазых барыг, беспрестанно что-то выясняющих на улицах. Слегка прикрывает глаза, когда очередной лихач срывает мопед с места и жуткий звук заставляет дрожать шаткие стены. Морщится от криков соседей и плача маленького ребёнка. Недалёкая мамаша не знает, что лучший способ успокоить ребёнка — спеть колыбельную.       Наташа приносит еду, благословение ей, лучшей из женщин на этой планете. Нормальную еду: мясо, овощи, молоко. И ещё несколько дней после её ухода Брюсу не обязательно выбираться из своего убежища, втянув голову, затянувшись в тесную кожанку, трещащую по швам. Вдох через нос, выдох через рот. Медленный счёт до ста. Пятьдесят до уличной кафешки с пластиковыми столами, вечно залитыми чем-то липким. Пятьдесят обратно до своей клетки.       Наташа приносит выпивку, немного, но каждый раз дорогую и крепкую. Брюса так и подмывает спросить, обнаружил ли уже Старк набеги на свои личные запасы, но почему-то всегда молчит, чувствуя, что не имеет права больше ничего знать.       Наташа тоже в основном молчит и за это ей опять — высшая похвала. Не уговаривает вернуться, почти ничего не рассказывает, не спрашивает. Может быть, тоже считает, что у него нет права. И в этом её точно нельзя обвинить.       — Сегодня жарко, как ты ещё с ума не сошёл от духоты.       Нет, он ещё не сошёл с ума, он держится.       — Сегодня «Оскар», вручали, кстати.       Спасибо за новости, на которые ему всегда было плевать, но сейчас он рад и им.       — Что принести в следующий раз?       Главное — приходи. Брюсу постоянно хочется выгнать её, захлопнуть дверь прямо перед носом, или притвориться, что его нет здесь. Но каждый раз он слабовольно подчиняется внутреннему голосу, встаёт с расшатанного продавленного дивана и открывает дверь. И ещё полчаса сталкивается со спокойным взглядом Наташи, покрываясь испариной, чувствуя, как и впрямь дуреет с этой духоты. Закрывает дверь без слов прощания, без «до скорой встречи», но с ожиданием её. Сползает, прислонившись спиной, всерьёз опасаясь, что однажды стена не выдержит и сломается. И он вывалится в пространство чуть большее, чем четыре угла клетки. Выберется наружу.       Брюсу тесно в квартире. Когда приходит Наташа, тут совсем нет места для маневров, чтобы избегать, прятаться от взгляда, не слышать дыхания, уходить от случайных прикосновений. От ощущения женского бедра, обтянутого тканью, рядом с его ногой, на диване. От вздымающейся груди, в которой разрывается сердце. От тонкого запаха духов, резкого, простреливающего и остающегося ещё долго в носу. От рыжих волос, разметавшихся по плечам и спине. От безмятежного внимательного взгляда, в который Брюс предпочитает не всматриваться, зная, что на глубине зелёного моря он увидит бездну, в которую пока не готов упасть.       Наташа кусает пухлые губы, и Брюс украдкой подглядывает. Наташа наматывает на палец локон, и Брюс замирает. Наташа тянется к шкафчику за зелёной кружкой, и блузка ползёт вверх, оголяя полоску кожи сливочного цвета, и Брюс отворачивается.       — Меня не будет месяц, — вдруг в один из разов выдаёт Наташа, наклоняя голову к плечу и выжидающе смотря прямо на Брюса, цепко удерживая его взгляд, не спрячешься, не сейчас.       — Я… буду скучать? — вопросительно говорит Брюс, надеясь, что это то, что она хотела услышать.       Разочарование, горечь, обида, недоумение — всё разом выплескивается из тёмной бездны, проливаясь ливнем на травянистое поле.       Не то. Невысказанный вопрос прячется в бездну, и Брюс считает хотя бы до пяти, немного торопливо, не в привычном ритме, даже не думая сейчас о дыхании, потому что внутри кипит, ревёт: сжать Наташу до хруста костей, вырывать вскрики с остатками дыхания в лёгких, не пускать никуда, запереть в клетке вместе с Брюсом.       — Я могу рассказать Стиву, он будет приносить продукты…       — Нет, — слишком громко, почти рыком, почти сдвоенным голосом раздаётся самый громкий звук в этой квартире за всё время пребывания Брюса здесь.       Наташа безмолвно пожимает плечами, отставляет кружку, почти промахиваясь мимо тумбочки, и Брюс почти делает движение вперед, чтобы успеть схватить. Но Наташа поправляет кружку сама и уходит. Как всегда, без «до скорой встречи», потому что в скором времени её точно не будет.       Наташу можно ценить за честность, за открытость, за искренность. Вот она, ирония: шпионку с сотней масок и отработанных выражений лица. Она готова быть настоящей, такой, какой, наверное, и сама себя не помнит, только здесь, в этой клетушке на отшибе в китайском квартале.       Брюсу хватает знания, что ему достаточно одного жеста, одного взгляда, одного-единственного слова, и им всем будет хорошо. Наташа же не он, Наташа не упустит знака. Острым взглядом профессионала она каждый раз несёт вахту над ним, как на допросе, ожидая, что расколется. Брюс может гордиться собой: он стойко выдерживает самую страшную пытку от Наташи Романофф.       Однако через полторы недели приходит понимание, что самая страшная пытка — сейчас. Клетка давит, сжимается вокруг Брюса, впечатываясь раскалёнными прутьями в кожу. Он и впрямь сходит с ума, в очередной раз выбираясь из убежища, но проходя мимо кафе, продолжая ровным голосом в голове счёт дальше пятидесяти. Ближайший супермаркет оказывается на счёте двести два, и это не так сложно, как всё время думал Брюс. Намного проще нагрузить тележку едой быстрого приготовления, консервами, полуфабрикатами, заморозками. И получить возможность не выходить из убежища всю неделю, если не больше.       Ещё две вылазки до супермаркета и расплывчатое «месяц» превращается в «уже вот-вот». Брюс просыпается спустя ровно месяц после последнего визита и впервые чувствует хорошее настроение. Наташа не вносила конкретики. Месяц мог быть меньше, мог быть больше, плюс-минус на один-два дня. Но ощущение радости появляется как в праздники, которые он уже пропустил. И это ощущение впервые дарит потребность в деятельности, и Брюс устраивает уборку. Выметает из углов пыль, мусор, дохлых насекомых, протирает до блеска все поверхности, выкидывает гору хлама, чувствуя, что дышать стало легче. Клетка всё ещё достаточно тесная, чтобы сдерживать его, но теперь выглядит хотя бы прилично.       Наташа не приходит ни в праздничный день, ни на следующий, ни через неделю. Деньги заканчиваются, но Брюс ни секунды не жалеет, что не согласился привлечь Стива. Только хочется выпить чего-то, раздирающего горло, и Брюс на последние несколько долларов покупает какую-то водку, не думая о том, что будет завтра.       За крошечным окном небо затянуто грозой, дождь врывается во все щели прохудившейся крыши, Брюс лежит на диване немного пьяный и отстранённо думает, что почему-то нет надобности считать, даже после нескольких стаканов водки. Внутри глухая тоска, бьющая тупыми углами по рёбрам, приглушая все чувства. И Он тоже скучает, а потому не делает никаких попыток вырваться из тесной клетки по имени Брюс Беннер.       Струйка дождевой воды с запахом ржавчины стекает прямо на лоб, и нет сил поднять руку, чтобы утереться, поднять тело, чтобы отодвинуться.       И именно в этот вечер приходит главный подарок на праздник. Знакомый условный стук отрезвляет моментально, заставляя собраться воедино, встать с дивана, чтобы открыть.       Наташа врывается промокшая до нитки, с тёмными завитками волос, облепивших лицо, плечи. В руках сложенный зонт, и Брюс не может найти ни одной причины, почему Наташа им не воспользовалась.       Наташа улыбается немного виновато, тут же суетится, стремясь загладить всю неловкость, выкладывает на стол продукты, деньги, алкоголь. Замечает дешевую водку возле дивана и смотрит с укором, почему не подождал, совсем чуть оставалось же!       Брюсу снова ударяет в голову выпитый алкоголь, и он роняет себя на диван, не отрываясь взглядом ни на секунду, в этот раз впитывая все движения, всю мимику, вспоминая снова.       Внутри трясёт прутья клетки, расшатывает, кричит, хочет выползти наружу, чтобы голос спел колыбельную, успокаивая, погружая в спокойный и безмятежный сон.       Наташа достаёт зелёную кружку и наполовину наполняет её водкой, садится рядом и делает несколько глотков, тут же облизывая обожжёные губы. Вдруг прислоняет голову к плечу Брюса, и тот прикрывает глаза.       — Я сегодня же выкину эту кружку, пить со сколом — к несчастью, — отлетает от зубов заученное.       — Какое ещё несчастье может произойти, — привычно, голосом учительницы, терпеливо разъясняющей, отвечает Наташа куда-то в промокшую от её волос ткань рубашки.       Несчастье происходит, когда Брюс срывается. От действия алкоголя, или от того, что соскучился, или от потери бдительности. Он наклоняется, одновременно захватывая тонкий подбородок в плен пальцев, теперь, даже если захочешь, не убежишь, Нат. Неуклюже целует, придвигаясь ближе, чувствуя дрожь, робкий, неуверенный ответ.       Внутри торжествующе рычит, ненавидит Брюса, что это сейчас не Он, что Он всё ещё не может сгрести в охапку.       Поцелуй, перекатываемый языками по нёбу, звучит как идеальный аккорд для этого вечера. Брюс пьёт Наташу, не желая отодвигаться, не желая, чтобы этот напиток кончался. Брюс пьёт Наташу и возносит хвалу небесам, проливающимся на землю дождём, за то, что сегодня догадался уже выпить для разгона, для сумасшедшей храбрости, для притворства, что может целовать, когда ему вздумается.       Наташа отстраняется, пряча улыбку. Брюсу не обязательно смотреть в её глаза, чтобы увидеть зелёное море, освещенное летним солнцем.       Внутри требует внимания, ты получил своё, дай и мне, дай, дай! Брюс пытается считать и сбивается со счёта.       Наташа поправляет волосы, берёт в руки кружку, делает ещё глоток, морщится и отставляет прочь.       — Ты задержалась, — нет, это не упрёк, не претензия.       Это вопрос с нотками жалобы, чтобы показать, что скучал.       — Я была в Германии, — Наташа разворачивается, просит разрешения.       И Брюс выдыхает, кивает, рассказывай.       Наташа сегодня сидит дольше, чем тридцать минут, возвращая долг за месяц с небольшим. А когда она уходит, Брюс хватает кружку.       Нет!       Брюс скрипит зубами, глотает, дышит шумно, забывает все цифры.       Внутри клокочет, хочет с криками разгромить эту квартирку, в которой тесно даже Брюсу.       Брюс хочет сдаться, сложить оружие, позволить сковать себя цепями, потому что сам он больше справиться не сможет. Ведь можно же спрятать его в самую надёжную в мире клетку, на потеху и спокойствие всем.       Язык облизывает пересохшие губы, собирая вкус водки и Наташи. Рот горько складывается в кривую ухмылку. Какой же он трус!       Кружка разбивается о стену, своим звоном перекрывая раскат грома.       НЕЕЕЕЕЕТ!       Прутья клетки разлетаются вслед за кружкой, и Брюс успевает лишь иронично подумать, что зелёный — любимый цвет Наташи.