Пудра и помада

      Проведя пальцем по щеке, Вей У Сянь задумчиво посмотрел на оставшийся на подушечке белый след. Другим пальцем он очертил верхний край глазницы. Подушечка окрасилась нежным розово-персиковым цветом. Хлопнув по щекам двумя ладонями, чтобы убрать излишек пудры, Вей У Сянь отклонился, глядя на тут же взметнувшийся легким облаком рисовый крахмал. Тонкая взвесь заплясала в солнечном свете, невесомые частицы свивались в спирали, шли волнами и разлетались в разные стороны. Зачарованный, Вей Ин потянулся выпачканными пальцами к губам с густо-вишневым росчерком помады, чувствующейся непривычным, липким препятствием между мягкой, податливой плотью и интимно-влажным жаром. Непроизвольно палец скользнул глубже, тронув кромку зубов, надавливая, приоткрывая рот сильнее.       Картина, отразившаяся в темной глади медного зеркала, оказалась приятной. В одном этом жесте – беспомощно раскрытого красного рта пронзительно контрастного выбеленной коже – было больше эротичности, чем во всех порнографических сборниках вместе взятых. Отдернув руку, Вей У Сянь медленно причмокнул губами так, как это было свойственно состоятельным горожанкам, которых он вдосталь насмотрелся в прошлой жизни. Вытерев руки, Вей у Сянь снова провел кистью по губам, стирая следы пудры и делая цвет еще более насыщенным. От скольжения жесткого ворса по чувствительной коже вдоль шеи снизу вверх побежали мурашки. Отложив кисть, Вей У Сянь потянулся к волосам и распустил ленту. Как бы он не избегал свиданий с гребнем, они были необходимы. Хотя у его нелюбви было одно неоспоримое преимущество – Лань Чжань, потворствуя этой его слабости, мог сам взяться за расчесывание и тогда процесс проходил гладко, завершаясь взаимным удовольствием. Сейчас Лань Чжаня рядом не было, поэтому Вей Ин ограничился тем что расчесал самые запутанные места и собрал растрепанный хвост в более традиционный тугой узел на затылке, закрепив его заколкой с небольшой блестящей подвеской. Обнаженная шея, нетронутая белилами, тут же сделалась невозможно хрупкой. Челка, падающая на глаза, немного портила картину, добавляя неопрятности, но при этом придавала живости, позволяющей отождествить себя с лицом в зеркале.       Подняв челку рукой, Вей У Сянь оценивающе сощурился. Все же Мо Сюань Юй был красавчиком: высокий лоб, глубокие блестящие глаза, пухлые губы. Если бы не... обстоятельства мог бы пользоваться успехом как у сестричек, так и у братцев. Вей У Сянь хмыкнул – пусть подобные мысли тешили его самолюбие, единственным важным мнением о его внешнем виде было мнение Хань Гуан Цзюня. Поэтому сейчас Вей У Сянь беспокоился. Потому что сама по себе идея была странной и потому что, разумеется, он не знал науки красоты. Белила, румяна, туши и способы их наложения были для Вей У Сяня сродни секретным техникам других орденов. И до мастерства аристократок, способных превратить свое лицо в идеальный слепок, не женщины, но мечты о женщине, ему тоже было далеко. Вот и вышло, что благочестивой Цинь И из него не вышло, разве что издалека и в полумраке смог бы сойти за Хуадань[1]. Не стремясь уродовать себя образом призрака-висельника, Вей Усянь вовсе не стал злоупотреблять яркими цветами. Никаких румян, или восковых масок, даже чернить брови он не захотел, хотя баночка с серовато-зеленой басмой и стояла в веренице других, доставшихся в наследство от Мо Сюань Юя и купленных уже позже на деньги Хань Гуан Цзюня. Часть он давно выменял или подарил, но часть так и осталась с ним до сегодняшнего дня. Ворох склянок самого разного наполнения: пахучие крема, цветные порошки, травянистые кашицы, даже крохотный бутылек сандалового масла, слишком дорогой и неуместный в том дряхлом сарае, где когда-то он пришел в себя (Вей Ин думал, что масло могло достаться Мо Сюань Юю еще во время учебы в ордене Лань Линь Цзинь). Так или иначе все это пахучее богатство перекочевало к Вей У Сяню, который раньше косметику видел только на, непосредственно, носительницах, и то преимущественно издали. Шицзе почти не пользовалась подобным, лишь умываясь специальными чайными настоями, даже мадам Юй ограничивалась ярко подведенными губами, пренебрегая остальными принятыми элементами макияжа. Мужчин с макияжем же Вей У Сяню видеть и вовсе не довелось. Он знал, что в среде ночных пташек водятся различные экземпляры, но лично с ними не общался и даже не думал о подобном.       Так как же все пришло к этому? Мо Сюань Юй. Это его вина. Из-за него стало интересно – что же чувствуют те, кто прячет лицо за слоем грима, не для отпугивания, а для привлечения. Интерес, любопытство, азарт исследования, такие знакомые и привычные эмоции. Волнение, стыдно-приятное ощущение от нанесенной на лицо косметики, щекочущая взбудораженность. Теперь томительное, жгучее чувство зажигалось внутри от одних мыслей. Но что скажет Лань Чжань? Не будет ли это слишком?       Тихо скрипнула дверь, и в тишину цзинши деликатно вторгся знакомый шорох белых одежд. Вей У Сянь вжал голову в плечи, не желая, но все же испытывая некоторое беспокойство. Лань Чжань прошел внутрь. Тихим гудением отозвался оставленный на столике гуцинь. – Уже вернулся? – не оборачиваясь позвал Вей Ин, игнорируя предательскую дрожь в коленях. Да полно! Он объявлял войну всему миру, рыл могилы и не брезговал залезть руками в чужие несвежие потроха. Бояться и нервничать из-за... такого? – Мгм, – голос прозвучал совсем рядом. Вдохнув как перед прыжком в воду, Вей Ин обернулся. Разумеется, Лань Чжань уже увидел, разбросанные вокруг склянки, бутылочки и кисти. Разумеется, он уже сделал свои выводы о том, чем неугомонный Вей У Сянь занимался тут без него. Но что он подумал? Вей Ин цепко вглядывался в спокойное лицо напротив, ловя любой отклик почти готовый увидеть отторжение.       Непроизвольно поднятые брови, чуть дернувшийся кадык и черные точки зрачков, в мгновение превратившиеся в непроницаемые колодцы. Наверное, стоило бы уже привыкнуть, что Лань Чжань не подводит его? – Это... Вей У Сянь тут же отвел взгляд, закусывая губу. И, нет, он не умышленно разыгрывал скромность, вышло как-то само собой. Волнение подтолкнуло, не иначе. Шаг. Еще шаг. Лань Чжань приблизился вплотную, так что Вей У Сяню пришлось задрать голову. – Гэгэ, тебе не нравится? – спросил он тихо, впрочем, уже прекрасно понимая ответ на этот вопрос. Принятие, полное и безоговорочное. – … Нравится, – рука Лань Чжаня дернулась и, явно смирённым движением, коснулась тонкой шеи, скользнула выше, на напудренную щеку и остановилась у губ. – Очень. – Потому что я похож на дань? – Вей У Сянь склонил голову набок, чтобы потереться о протянутую ладонь. – Потому что это ты, – дрогнув уголками губ, ответил Лань Чжань, наконец, поддаваясь ластящемуся Вей У Сяню и ловя его за руку, чтобы утянуть в постель.       Он брал его дважды в этот вечер: лицом к лицу, долго и тягуче, больше целуя, чем двигаясь, смазывая помаду, пачкаясь в ней, становясь еще более притягательным в этом расхристанном виде; и сзади быстро и сильно, вжимая лицом в подушку, именно так как хотелось, чтобы расстелиться, растечься под ним. А после Лань Чжань принес влажное полотно и бережно, словно с тончайшего фарфора смывал остатки неловкого макияжа. Он больше ничего не сказал, лишь задержался пальцами на растревоженных губах, прежде чем смыть с них остатки вишневого, обнажая не менее манящий цвет. Вей У Сянь улыбался, рассматривая следы помады и туши на белоснежной наволочке. Вышло как надо. Лань Чжань – восхитительный, любящий, понимающий, его, Вей У Сяня, Лань Чжань – откликнулся на эту странную фантазию и разделил на двоих наслаждение нового, особого рода. – Есть ли что-то, что ты не стерпишь, Лань Чжань? – спросил Вей У Сянь, заворачиваясь в одеяло, чтобы потом теплым огромным коконом вжаться в гостеприимно распахнутые объятия. – До тех пор пока это ты? – янтарные глаза, блеснули той особой, только-для-Вей-Ина-искоркой, – не думаю.       С удовлетворенным вздохом, угнездившийся в родных руках, Вей У Сянь сомкнул глаза. А о том, что самому Хань Гуан Цзюню тоже следует умыться он скажет утром. Обязательно. Если проснется в пять.