Том в её голове

— То-ом… — мокрые пальцы скользят по губам, Джинни слегка прикусывает подушечки и тут же облизывает их. Вторая рука тем временем ласкает внизу живота, спускаясь всё ближе и ближе к промежности. Голова откинута на мраморный бортик, горячая вода помогает расслабиться, ароматная пена щекочет кожу, добавляя остроты ощущениям. Пена пахнет сандалом — считается, что это мужской запах, но ей нравится. Джинни любит принимать ванну — долго и с наслаждением, в полном одиночестве, и чтобы никто не дёргал двери с вопросом, скоро ли она освободит такое необходимое всем помещение. Комфорт, которого она лишена была и в «Норе», и в Хогвартсе. Она находит бугорок клитора и с силой его трёт, сжимая ноги и выгибая спину. В нежных складочках становится скользко, а внутри начинает пульсировать. — О-о-о, так, да… сильнее… Сильнее, резче, дальше. Джинни стонет и прикусывает губу. Глубже… да, туда… сразу три пальца, а другой рукой сжать сосок… о-о-о… Она трахает себя пальцами, грубо и резко, а по клитору ходит туда-сюда основание ладони. И всё-таки чего-то не хватает до полного наслаждения. Самой малости… Вторая рука перебирается с груди на шею. Конечно же, она не станет душить себя, но слегка, совсем чуточку прижать — адски возбуждает! Под подушечками пальцев часто-часто бьётся пульс, под закрытыми веками проявляется из ярких пляшущих пятен лицо. Он всё тот же: когда-то казался ей совсем взрослым, теперь же — мальчишка. Воспоминание в слизеринском галстуке. Но какой же красивый! Тёмные глаза, чёрные кудри, классически правильные черты лица. Не сравнить с тем страхомордием, что из него выросло… И от гордого и властного взгляда так же сжимается всё внутри, как прежде, когда она была бестолковой соплячкой. «Ах, Том… какой материал загубил, дурак»… Она двигает тазом, насаживаясь на пальцы. Том облизывается, и сквозь шум крови в ушах проникает шипение парселтанга: «Давай, красотка, кончи для меня». Она пропихивает пальцы как можно глубже и сжимается вокруг них. Тело напряжено до предела, губа прикушена и во рту привкус крови. «Жаль, не могу взять тебя по-настоящему. Я бы связал тебя и отшлёпал, а потом поставил на колени и трахал сзади — членом в твою очаровательную пизду и рукой в задницу». «Ты очаровательно груб, Том», — с брызгами и разлетающейся пеной её вторая рука погружается в воду. Джинни изгибается — не так-то просто достаточно глубоко трахать себя и при этом засунуть пару пальцев в задницу. Но у неё получается, и Том довольно смеётся. Она кончает под его смех, жадно хватая ртом наполненный влажным паром и ароматом сандала воздух. — А-ах… Ах, Том… хорошо, что мы победили твою старшую версию, но ещё лучше, что ты со мной. Мне тоже жаль, что ты не можешь меня связать и отшлёпать. Не всё можно сделать самой — и получить от этого удовольствие. Но лучше так, чем никак, верно? Она расслабленно гладит себя, представляя руки Тома. Потом — под его вкрадчивый шёпот — поднимается на ноги, восстаёт, словно Афродита из пены. Глупое сравнение — кто-то из парней однажды сделал ей такой комплимент, давно, ещё в Хогвартсе. Том так смеялся тогда, что эта дурацкая Афродита намертво застряла у неё в голове. То есть, конечно, в памяти — в голове у неё застрял Том… Джинни смахивает с себя пену и с размаху шлёпает мокрой ладонью по мокрой заднице. М-м-м… «Что-то в этом есть, ты прав, Том. Только ладони больней, чем попе — разве так должно быть?» «Неважно. Давай, отшлёпай себя, а потом трахни ещё раз. Только начни с задницы, а не с клитора». — Как скажешь, Том. Джинни облизывается — точно так же, как в её голове облизывается Том — и обновляет заглушающее заклинание. На всякий случай.