Ты мне снишься

«Дурак!» — звенит в ушах пронзительный голосок Рукии. Так на неё похоже — уж наверное, никакая другая девчонка не станет обзываться во время жаркого секса. — Точно, — шепчет Ичиго, на единственную секунду отрываясь от поцелуев. — Зато ты мне снишься. Каждую ночь. Точно — дурак; но и она не умней. Иначе почему в последний свой день — последние часы и минуты, когда они ещё могли видеть друг друга и говорить, — оба так настойчиво повторяли: «Мы ведь друзья»? Друзья, ага. Боевые. Только с тех пор год прошёл, а её в Каракуре не видели. А ему снится не охота на Пустых, а мягкие девичьи волосы, щекочущие лицо, жаркий румянец, ладная грудь — как раз по размеру его ладоней. Снится, как падает на пол форма шинигами, обнажая светлую кожу — такую нежную, гладкую, словно шёлк. Приятно целовать. Ещё приятней слышать, как Рукия стонет от поцелуев, и её жаркое, с придыханием, сердитое и страстное «дурак», когда его губы смыкаются вокруг соска. Она такая шумная, что без неё любой шум кажется мёртвой тишиной. Она готова ругаться бесконечно — и при этом послушно раздвигает ноги, и внутри неё мокро. Она не требует ласк, да и сама как будто не знает, что такое «быть нежной». Хватает его за волосы и тянет на себя, и Ичиго входит в неё быстро и глубоко, сразу же начиная двигаться. Кровь кипит в жилах, реяцу закручивается вокруг смертельным вихрем. Рукия не сдерживается — да ладно, она ведь вообще не умеет сдерживаться! — она кричит от каждого толчка, её ноги обвивают талию Ичиго, а пальцы впиваются в плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки. Остались бы, происходи это наяву. Но даже сейчас, за мгновение до сокрушительного оргазма, Ичиго знает, что это всего лишь сон. Прекрасный сон, в котором он снова чувствует реяцу и видит Рукию, в котором их «дружба» наконец-то стала тем, чем и должна была стать. Прекрасный сон, в котором Рукия кричит под ним и кончает вместе с ним. Сейчас они — одно, их реяцу слились, их тела сплетены, и даже зная, что это лишь сон, Ичиго не может отпустить её. Наваливается сверху всем своим весом — ничего, она крепкая. Пушистые волосы щекочут нос, нежная кожа пахнем чем-то цветочным, сладким. — Когда-нибудь я умру, — наяву она стукнула бы его, даже не дослушав, и на всякий случай — просто на всякий случай — Ичиго крепко стискивает её руки. — Тогда мы точно встретимся снова. Ты ведь подождёшь? — Дурак! Зачем ждать так долго?! Он просыпается — или проваливается из одного сна в другой? Реяцу уходит, мир становится обычным, тусклым и скучным, в котором нет места для шинигами и призраков. Рукии больше нет рядом. Или есть? Ичиго один в своей постели, но чувствует тёплое податливое тело под собой, слышит биение ещё одного сердца рядом со своим. — Рукия? — Вот вернёшься, и я так тебе врежу! Тряпка! Только посмей ждать смерти! — сердитый голос едва угадывается на самой границе восприятия, но Ичиго уверен, что слышит его наяву, а не во сне. — Как ты?.. Он умолкает, не закончив вопроса: призрачное тело под ним исчезает, истаивает, и он падает носом в подушку. В коридоре отец орёт утренне-бодрое «вставай-вставай», за окном с рёвом проезжает грузовик. Ичиго больше не чувствует реяцу. Не слышит, даже если Рукия и вправду здесь и что-то говорит. Он никого не услышит и не увидит, даже если весь Готей вдруг решит почтить его визитом. Если бы сон продлился хоть немного ещё… «Не сон», — спорит он сам с собой. Проводит рукой по горячей, слегка влажной от пота простыне и улыбается во весь рот. Точно не сон: он кончил в Рукию, а не на простыню. — Смешно будет, если я стану папашей раньше, чем мы по-настоящему увидимся, слышишь? Жаль, не вижу, как ты краснеешь сейчас. А тебе наверняка жаль, что не можешь хорошенько меня стукнуть. Тишина больше не кажется мёртвой. Подушка пахнет чем-то цветочно-сладким. И на плечах точно останутся синяки. Как он мог поверить, что весь этот год она даже не заглядывала в Каракуру? Точно — дурак…