Часть 1
23 октября 2019 г., 00:26
Черные обтягивающие джинсы, белая рубашка с расстегнутой пуговицей у ключиц, пиджак дотягивающийся до бедер, длинный клатч на цепи, высокий черный каблук — обычная классика. Два коротких брызга излюбленного Rose Des Vents от Луи Витона на шею и запястье — образ готов. Девушка аккуратно укладывает распущенные длинные волосы по плечам, в последний раз смотрит на свое отражение в зеркале оценивающим взглядом и покидает квартиру.
Сегодня в Лондоне, как и обещали синоптики, светит солнце. Светловолосая непривычно жмурит глаза от яркого света лучей и едва заметно улыбается: в последний раз солнечная погода была, кажется, две недели назад. Наверное, поэтому англичане мирно шагают по дорожкам улицы и спокойно беседуют, не боясь намокнуть. Лица их светятся так же, как и светило на небо — настроение удовлетворительное.
Бейкер-стрит наполнился приятным ароматом кофе, что доносился из местной кофейни. Там, кстати говоря, готовят изумительные напитки. По крайней мере, из всего, что удалось попробовать в этом городе — лучшее. Девушка не изменяет своей рутине, заходит в кофейню, с улыбкой на лице привествуя уже знакомого баристу, берет средний стаканчик флэт уайта на вынос и, пожелав работникам удачного рабочего дня, усаживается в автомобиль: Lexus LS две тысячи восемнадцатого года, для ежедневных выездов — практично. Откладывает клатч на другое сиденье, заводит машину, попутно заглядывая на часы, после чего осторожно выезжает на главную улицу. Время ровно девять утра. В девять тридцать была назначена встреча в Британской библиотеке, значит вероятность того, что она прибудет во время очень высока. Пунктуальности своей изменять категорически запрещается.
Движения на дорогах, как всегда, много. На удивление, никто не гремит шумными сигналами и не создает лишних проблем. Светловолосая думает, что дело, наверняка, в тускло светящемся солнце.
В помещении, отделанном светлыми стенами и полками, очень тихо и умиротворенно, что, в принципе, свойственно этому месту. Девушка, стараясь не нарушать тишину стуком своих каблуков, осторожно продвигается вглубь библиотеки и пробегается глазами в поиске указанного в сообщении столика. Когда обнаруживает место около небольшого окна, а затем сидящего за ним молодого человека, тут же поворачивается и уверенным шагом направляется к столу.
— Доброе утро. — здоровается светловолосая, от чего молодой человек отвлекается от мало интересовавшей его книги, и переводит слегка растерянный взгляд на девушку.
— Эмма Ли? — уточняет он и, получив положительный кивок, откладывает книгу в сторону.
Эмма отодвигает стул, размещая рядом с собой сумку, и усаживается напротив. У молодого человека, без единой капли предвкушения в глазах наблюдающего за действиями девушки, пепельного цвета волосы и такого же цвета пиджак, немного усталый взгляд из-под недавно подстриженной челки и задумчивый вид: все, в принципе, оказалось так, как она представляла в своей голове.
Перед ней сидит Ким Тэхен — автор крупных изданий книг по астрономии, ученый-исследователь и, как он привык себя называть, искуситель звезд. Двадцать девять лет, обучается на докторантуре в университете Кембридж. Коротко говоря, молодой гений. Только судьба у этого гения была далеко не из легких. Это, впрочем, и является причиной по которой Эмма пришла на эту встречу.
— Эдвард передал мне, что ваш график довольно плотный, поэтому я буду стараться занимать ваше время по минимуму. — девушка открыла клатч, достала оттуда записную книжку с ручкой и аккуратно разложила по столу. Астроном на это лишь кивает и с некой отстраненностью в глазах смотрит на то, как светловолосая начинает писать заметки. С ним будет нелегко, Эмма поняла это еще с его первого взгляда.
Согласиться стать биографом Тэхена было сложным решением для молодой писательницы. Узнавший о диагнозе своего друга Эдвард, местный редактор достаточно популярного «Лондонского журнала», поведал ей о истории астронома, после чего дал ясно понять: такие люди как он не должны исчезать с этого мира просто так. Невзирая на то, что ученый и без того уже создал десятки исследовательских работ и книг по астрономии, Эдвард утверждал, что людям стоит знать о нем больше, что этот человек не просто ученый-астроном, а сама звезда, о которой он так часто писал в своих работах. Теперь же, основная задача Эммы заключалась в том, чтобы добраться до этой недосягаемой звезды и создать автобиографию не про ученого Ким Тэхена, а про, в первую очередь, человека Ким Тэхена. Про человека со своим прошлым и настоящим, с предписанной судьбой и бездонным внутренним миром — опять же слова Эдварда. Энтузиазм коллеги, наверное, и являлся причиной, из-за которой она ждала этой встречи с загадочным предвкушением.
— Думаю, стоит начать с обычной информации о вашем происхождении, профессии и целей. — сдержанно произносит писательница, отрывая свое внимание от записей и поднимая глаза на астронома.
— Как скажете, мисс Ли. — подперев рукой щеку отвечает Ким и переводит тоскливый взгляд к окну. Эмма на это лишь незаметно поджимает губы и после недолгой тишины начинает задавать вопросы.
Голос Тэхена при каждом ответе звучит отстраненно, то же самое отражается в его глазах. Эдвард, конечно, предупреждал ее о том, что тот изначально был против написания собственной автобиографии и отнесся к этому крайне критично, но она не думала о том, что писать биографию человека-интроверта, потратившего большие годы своей жизни за изучением науки будет настолько кропотливой работой. Им предстоит долгое сотрудничество и, по правде говоря, Эмма от предвкушения чувствовала огромный прилив вдохновения. Таинственность всегда притягивает.
— Имеете ли вы сейчас какие-либо цели? — не отрывая взгляда от блокнота и продолжая беспрерывно водить ручкой по листу, спрашивает девушка, после чего Ким замолкает на несколько секунд и переводит задумчивый взгляд на ее записи.
Когда молчание Тэхена затянулось и начало неприятно давить по ушам, Эмма отвлеклась от записей и перевела вопросительный взгляд на астронома. У того на лице не то грусть, не то отчаяние, и писательница тут же виновато поджимает губы, хотя понимает, что рано или поздно им бы пришлось затронуть эту тему.
— С этим тяжело определиться, когда тебе буквально известно количество дней, которые осталось прожить. — он откидывается на спинку деревянного стула и скрещивает руки на груди, вновь повернув голову к окну. Слегка жмурит глаза из-за света солнца и на протяжении некоторого времени внимательно рассматривает людей, проходящих мимо здания, поддавшись глубоким размышлениям, — Проводить остаток жизни в борьбе за выживание — пустая трата времени, однако это неизбежно. В противном случае станешь жертвой депрессии, что, в свою очередь, является гораздо худшим исходом. Большую часть своего времени я провожу с вопросами о том, что на самом деле является для меня важным, чтобы стать главной целью в жизни и окончательной точкой, но к ответу я еще не пришел. Думаю, мне понадобится еще некоторое время. — Ким скрепляет руки в замок и устремляется глазами к девушке, — Проблема лишь в том, есть ли у меня это время вообще.
Эмма ненадолго застревает взглядом на Тэхене, разбирает все услышанные слова по полочкам, несколько раз хлопает ресницами и вновь склоняет голову над записной книжкой. Пишет пару слов, после чего внезапно останавливается и прикусывает губу:
— Вам дали приблизительно год?
— В лучшем случае два. Болезнь прогрессирует довольно быстро.
У астронома на лице абсолютное спокойствие, благодаря чему девушка почувствовала некое облегчение, ибо еще до этой встречи она постоянно задумывалась о том, как расспрашивать его о болезни и стоит ли делать это в целом. Но тот, видимо, уже пережил стадию отрицания и смирился со своей дальнейшей судьбой. Эмма очень надеялась, что это не натянутая маска смиренности. По крайней мере, по словам Эдварда, он не из тех людей, кто стал бы долго зацикливаться на этой стадии — это гораздо облегчало задачу как и автобиографа, так и самого ученого.
— Насчет названия, — дописав запись на листе, вновь обращается к нему девушка, — вам нужно время, чтобы поразмышлять над этим или у вас уже есть идея?
Ким тяжело вздыхает, потирает переносицу пальцами и прикрывает глаза, в очередной раз поддавшись размышлениям. Наблюдавшая внимательно за каждым его движением Эмма не упускает то, как напряглись мышцы его лица и начали мелко подрагивать ресницы. Писательница тут же потянулась за ручкой, сделала очередную заметку и обвела ее в небольшой круг. Это было первое проявление его эмоций, поэтому девушка отметила это как-то, к чему стоит обязательно вернуться.
— Проксима Центавра. — выдыхает он, продолжая сидеть с прикрытыми глазами, — Назовите эту книгу так.
Эмма слегка растерянно кивнула головой и перенесла название на блокнот. В голове тут же всплыло несколько вопросов, однако озвучивать их она не спешила, так как понимала, что он, наверняка, желает оставить это в секрете. Быть может, со временем, когда он начнет постепенно раскрываться, он истолкует причину по которой ближайшая к Земле звезда после Солнца в будущем будет ярко выделяться на обложке книги. Девушка почему-то даже не сомневается в том, что дело не только в его преданности к астрономии.
К концу их делового разговора было решено проводить подобные встречи каждую пятницу в это же время, что, в принципе, и происходило успешно в течении первого месяца. Хотя насчет «успешно» у Эммы были достаточно большие сомнения, потому что молодой ученый проникался к написанию книги очень медленно, и его доверие едва ли сдвинулось с той точки, которая была поставлена при первой встрече.
Сидя дома за очередной чашкой кофе глубокой ночью, писательница прожигала взглядом исписанные необходимой информацией листы и пыталась перевести все это в аккуратный текст от первого лица, но получавшийся результат мало чем радовал: текст получался сухим и безэмоциональным, в нем отчетливо отображалось отсутствие энтузиазма, с которым, чаще всего, писатели проподносят свою работу. Тэхен пока был слишком скрытен и колебался, отвечая на вопросы девушки, из-за чего ее попытки превратить его слова в искренние чувства терпели крах.
Эмма часто просила астронома поподробнее рассказать о внешних событиях его жизни, но ее просьбы оставались без ответа. Только духовное содержание жизненного опыта осталось в его памяти, и только оно казалось ему достойным повествования. И в то же время, оно было для него самым драгоценным и сокровенным, чтобы делиться этим с миром.
В Лондоне глубокая ночь, на часах 03:41. Запах свежезаваренного кофе распространился по всей комнате, которая была освещена тусклым светом настольной лампы и экраном включенного ноутбука. Девушка в последний раз пробегается глазами по разбросанным на листах блокнота записям, делает бодрящий глоток напитка, после чего устало потирает переносицу и, осторожно касаясь пальцами клавиатуры, печатает текст:
«Судьба распорядилась таким образом — как, собственно, всегда и бывало, — что все внешнее в моей жизни всегда оказывалось случайным, и лишь внутреннее имело смысл и значение. В результате все воспоминания о внешних событиях поблекли, а, возможно, эти «внешние» опыты жизни вообще никогда не были особенно важны или были важны лишь постольку, поскольку совпадали с фазами моего внутреннего развития. Огромная часть этих «внешних проявлений» исчезла из памяти как раз потому, что я участвовал в них, тратя на них энергию. Но ведь именно внешние события являются главными компонентами общепринятой биографии. Это — люди с которыми вы встречались, путешествия, приключения, затруднительные обстоятельства, удары судьбы и т. д. Однако, за некоторыми исключениями, все эти вещи превратились для меня в фантомы, которые я вспоминаю с трудом — они более не волнуют мое воображение.»
***
— В последний раз мы остановились на «Жизнь астронома». — девушка произносит название последней обсуждаемой главы, на что молодой ученый слабо кивает. Они сидят в малоизвестной кофейне, и Эмма, по правде говоря, в первый раз узнала о ее существовании. Теперь же глядя на ничем непримечательное место, она думает, что оно наверняка имеет важное значение для астронома, судя по тому как он настаивал о проведении очередной беседы именно здесь. Однако то, что больше всего ее удивляло и заставляло задуматься — это то, что Ким Тэхен кроме стакана обычной воды заказывать ничего не стал, ссылая все на отсутствие аппетита — один из распрастроненных симптомов прогрессирующего рака. — При написании постарайтесь избегать бессмысленного описания моей работы. — он делает глоток воды и смотрит немного вымученным взглядом, — Читателям не будет дела до этого. Перечисления моих книг будет вполне достаточно. — Понимаю. — соглашается девушка, — Поэтому я вчера размышляла над тем, чтобы добавить лишь определенные моменты из вашей работы, что-то, что имеет для вас важное значение или оказало какое-либо влияние. Тэхен переводит взгляд на отполированный деревянный стол, задумчиво проводит пальцем по губам и молчит с минуту. Эмма тем временем отпивает уже постепенно остывающий капучино и пару раз отвлекается на приходящие уведомления, а следом не выдерживает и ставит беззвучный режим — очередная рассылка новостей. — Мне всегда доставляло удовольствие проводить исследования. — подает голос он, — Чего нельзя сказать о написании собственных книг. Девушка откладывает чашку в сторону и складывает локти на поверхности стола. — Почему? — услышать подобное заявление от него было довольно неожиданным, учитывая тот факт, что его работы — одни из самых распространенных и берут огромный спрос среди любителей науки. — Вы, как писатель, должны меня понять. — Наши направления все же различаются. — недоумевает она. — В этом то и дело. — он сцепляет ладони в замок и откидывается на спинку стула, — Наука — это перечень фактов, и для того, чтобы преобразить это в текст не требуется использование каких-либо эмоций, только четко отработанные навыки писательства. И признаться, иногда во мне проявлялось желание поделиться с миром моими чувствами, однако мои работы никогда не предоставляли подобной возможности. — Было что-то, что мешало вам отклониться от научной литературы? — Эмма зажимает в руках ручку, но обращенного на астронома взгляда не отпускает, потому что понимает, что дорога к его душе постепенно расчищается, это можно было сказать по его чуть напряженному выражению лица — внутренняя борьба с самим собой. — Мои мысли всегда пугают меня. — он сводит брови к переносице и выдерживает недолгую паузу, — Сегодня я могу сделать определенный вывод касательно чего-либо, завтра мне это покажется неимоверным бредом. Как таковой, мне ничего не мешало перейти на другой жанр, но я понимал, что война внутри меня будет продолжаться бесконечно. Моя натура противоречит моему предназначению, потому что наука существует в таком виде, в котором она есть, и написав текст об очередном результате исследования, я не буду в будущем жалеть о чем-либо, но стоит мне сделать подобное с мыслями, я знаю, что в один день мне захочется разорвать все это на мелкие кусочки. Тишину воцарившуюся между ними нарушают лишь тихое постукивание посуды и звук кофемашины. Тэхен чуть напряженно складывает руки одну поверх другой и поджимает губы, переводя взгляд к окну, вид которого, на самом деле, ни капли не интересует. Машины да люди — он уже достаточно насмотрелся на все это. — Понимаю. — раздается чуть поникший голос девушки. Она сжимает пальцами край чашки и делает медленный глоток крепкого напитка. Астроном замечает в ее взгляде промелькнувшую грусть. — Часто сталкиваетесь с подобным? — Постоянно. Эмма делает еще один небольшой глоток и откладывает посуду в сторону, тут же подвигая к себе записную книжку. Внезапное копошение говорит лишь об одном — эта тема явно не подлежит обсуждению. — Поэтому я не нашел ни одну вашу книгу в списке литературы? — движение ручки по листу прекращается. Она застывает на несколько секунд, прожигая взглядом свои записи, после чего поднимает серьезный, но чуть встревоженный взгляд. Внутри все неприятно разрывается. Говорить о себе, упомянуть неприемлемые к их делу факты и, более того, жаловаться на сложность писательства явно не входило в ее планы. Ее основной задачей сейчас было создать как можно больше записей, чтобы в будущем написать полноценную автобиографию, и она бы с удовольствием использовала бы это как предлог для того, чтобы избежать продолжения этой темы, но осознание того, что взаимная доверенность была бы сейчас очень кстати, не давала ей поступить таким образом. Ей очень нужно, чтобы Тэхен раскрылся. — У меня есть семь книг. — не отрывает взгляда, — Они располагаются на моей полке дома — мне этого вполне достаточно. — Значит, такое происходит со многими. — Не могу утверждать о других, но да, — приподнимает уголки губ, — вы не один. Выражение лица у астронома практически нечитаемое. На первый взгляд может показаться, что он, как обычно, безэмоционален: взгляд направлен в пустоту, губы сомкнуты в тонкую линию, пальцы едва заметно отбивают ритм по столу — привычное состояние Тэхена. Однако есть в этом равнодушии нечто выделяющееся, и Эмма почти уверенна в том, что это тщательно скрываемый страх. Насколько она права — неизвестно. — На самом деле, у вас есть возможность повторить попытку отклонения от научной литературы. — поправляя часы на левой руке, уже более бодро произносит писательница. На лице Тэхена тут же проблескивает замешательство, — Проксима Центавра. — переводит она взгляд на него, — Не забывайте, что это, в первую очередь, ваша биография. — За это я бы взялся в последнюю очередь. — после недолгого молчания отвечает он. Упершись щекой в ладонь, Ким отворачивается к окну. Для него эта тема, видимо тоже, не из самых приятных. — Вчерашняя Эмма и Эмма сегодня. — внезапно начинает он, не отрывая взгляда от окна, — думаете, это один и тот же человек? — Это вы к чему? — К тому, что вчерашний Тэхен мертв. И тот, что был секунду назад — тоже. — девушка напряженно вслушивается в его слова, пытаясь понять, какое отношение они имеют к начатой теме разговора, и невольно сводит брови к переносице, — Это аналогично тому, что я говорил о своих мыслях. — поясняет он, — Сегодня я напишу небольшую часть в собственной автобиографии, завтра в этих словах я не узнаю себя, и так каждый раз. Эмма складывает ногу на ногу и выпрямляется в спине, задумчиво покручивая ручку меж пальцев: — Почему это вообще останавливает вас? — чашка с кофе окончательно опустошается. Она осторожно кладет посуду поверх тарелки и вновь переводит все свое внимание на астронома, — Биография, в первую очередь, позволяет узнать вас как личность. Непостоянство мыслей, соответственно, это отображение вашей личности, ее характерная особенность. — Непостоянство мыслей, — тут же произносит он, что заставляет девушку вздрогнуть, — это, в первую очередь, бесконечный страх. — Это зависит от вашего восприятия. — Которое, контролировать, к сожалению, я не могу. — выговаривает он, после чего тяжело вздыхает, зарываясь пальцами в пепельные волосы. Эмма не знает, стоит ли ей радоваться получению более расширенного эмоционального диапазона от него или опасаться того, что надавив на чувствительную точку, она лишь оттолкнула его от себя. По взгляду Тэхена, как всегда, ничего не ясно, остается только гадать. — Как давно появился этот страх? — Еще в школьные годы. Из-под пепельной челки пустой взгляд, сколько бы она ни старалась, разглядеть там что-либо иное практически невозможно. Девушка сама из числа тех, кто предпочитает сдерживать свои эмоции под замком, но астроном владеет этим навыком на совершенно другом уровне. В конце концов, мысли по поводу того, что он, возможно, в самом деле не испытывает каких-либо эмоций отгонялись в ту же секунду, стоило им только появиться. Эмма, почему-то, в своих убеждениях не сомневается. Количество молчаний во время всего разговора сосчитать уже не получается. Чашка из под кофе абсолютно пуста, с колонок доносятся знакомые ноты из «С любовью, Винсент» Мюррей Голда, число посетителей в кофейне заметно сокращается. Приглушенный запах кофе смешивается с неким ароматизатором, чем-то напоминающий ваниль с корицей. Тэхену, делающему медленные вдохи и выдохи, видимо, очень нравится это сочетание, как и Эмме, которая, на самом деле, редко обращает внимание на подобное. — Если у вас больше нет вопросов, то мне пора покинуть это место. Прошу прощения. — заговаривает Ким, поправляя одежду на своих плечах. Эмма переводит взгляд на часы и подмечает про себя, что не так уж и много времени прошло, как казалось. — Конечно, не смею задерживать вас. — она поднимает на него дружелюбный взгляд и мягко улыбается. Тэхен пытается сделать подобие, пожимает руку и, схватив сумку, не спеша покидает помещение, оставляя писательницу за тем самым столом наедине с разбросанными записями. И в голове снова паутина и путаница. Слова астронома, свои мысли, излишние переживания — все это, магическим образом, должно превратиться в красивый, ясно изложенный текст. Девушка заказывает еще одну чашку кофе, вновь пробегается глазами по записям и, тяжело вздохнув, достает лежащий в сумке ноутбук: «Книга для меня — всегда вопрос судьбы. В процессе писания есть что-то непредсказуемое, и я не в состоянии задать себе какое-либо направление. Я чувствую необходимость записать ранние воспоминания, и, если не занимаюсь этим хотя бы день, у меня немедленно возникают неприятные физические симптомы. Стоит же мне сесть за работу, они исчезают, и я ощущаю в голове полную ясность, которая тут же поглощается беспросветным страхом».***
Шум принтера после беспрерывных двадцати минут работы наконец прекращается, оставляя после себя лишь звук бесчисленных нажатий по клавиатуре и звон телефонов, которые в этом офисе стали самым обыденным явлением. На самом деле, иногда от подобной рутины хочется выть, но такое случается крайне редко: когда в голове не состыковываются мысли, когда вдохновение безжаластно машет рукой, а очередная чашка эспрессо повторяет очередную несчастную попытку помочь собраться — такое случается, как минимум, раз в два месяца и одна мысль об этом уже удручает. Неизбежность всегда наводит панику. Держать теплую после распечатки бумагу приятно, читать ее содержание — нет. Девушка окидывает взглядом получившийся текст и не сдерживает обреченного вздоха. Быть перфекционистом сложно и дотошно, особенно в том случае, если все скользит из-под рук не по собственной воле. Казалось бы, для ежемесячной статьи работа выполнена неплохо, но одно лишь осознание того, что все могло выйти куда лучше не оставляло писательницу в покое. Однако, с мыслью о том, что она сделала все, что было в ее силах и перенапрягать себя сейчас было бы наиглупейшим решением, она раскладывает листы по файлам, прикрепляет их к папке и относит ее в редакторскую — основная работа на сегодня выполнена. Эмма любит свою профессию. Атмосфера в офисе, писательство и поручения, которые ей дают — ее все устраивает и приносит удовольствие. Былые сомнения в выборе факультета журналистики уступили место абсолютной уверенности и правильности своего решения, казалось бы, все более, чем просто хорошо. Но сейчас, стоя около аппарата и дожидаясь пока он приготовит долгожданный ирландский капучино, который она, по правде говоря, не очень-то и любит и пьет исключительно из-за нехватки сахара, в голову поступали всевозможные мысли. Все, кроме позитивных. И дело ведь не в переутомленности или недосыпе вовсе, и даже не в, так называемом, творческом кризисе. Проблема хранится гораздо глубже и найти ее корень не получается, к слову, совсем. У Эммы, по правде говоря, не было ни сил, ни желания искать причину всего этого. «Само пройдет», «Не нужно зацикливаться на этом». — Эмма Ли! — доносится со спины довольный возглас, заставляя девушку невольно прикрыть глаза и тяжело вздохнуть, — Либо ты давно не появлялась в офисе из-за завала, либо ты упрямо избегаешь меня — какой вариант является правдой? — Ты сам ответил на свой вопрос. — шум аппарата прекращается, она тянется к готовому напитку, попутно цепляя пальцами пластиковую крышку для стакана, — Или, как говорится, убил двух зайцев одним выстрелом. Поправив сумку на плече и застегнув пуговицу на пиджаке, писательница поворачивается в сторону главного выхода и, постукивая подошвой обуви, намеревается покинуть здание. — Ну хорошо, хорошо. — тут же подрывается парень вслед за ней и, догнав ее, начинает идти плечом к плечу, — Обещаю тебе, больше не буду просить о подобном, ты только заговори со мной. Она поворачивает голову в сторону коллеги и смотрит на него серьезным взглядом, как делает это обычно, когда чем-то недовольна, и совсем не удивляется получая в ответ широкую лыбу. — Эдвард Льюис, — выговаривает она, — в чем секрет вашей способности так просто выводить меня? — Может в том, что я слишком хорошо знаю тебя? — саркастично выгибает бровь. — И в том, что ты слишком хорошо знаешь Ким Тэхена? — Как говорится, — прочищает он горло, гордо задирая голову, — двух зайцев одним выстрелом, — и снова улыбается. — Ты просто нечто. — отчаянно мотает головой она и отпивает напиток. У Эммы, каждый раз смотря на Эдварда, в голове появляются только две мысли: «Господи, за что мне это?» и «Напомните мне пожалуйста, почему я все еще общаюсь с ним?», и, что самое удивительное, уже на протяжении нескольких лет ответов на эти вопросы так и не нашлось. Она уже смирилась с этим, казалось бы. Пройдя через автоматические двери, девушка тянется свободной рукой к сумке и недолго копается в ней, в поисках ключа от машины. Парковка находится в нескольких шагах от здания, но совершенно в ином направлении от дороги, по которой обычно ее коллега направлялся к своему дому, что могло означать только одно — пришло время хитрого взгляда и абсолютно бессовестного «мне туда». Ей не привыкать. — Меня до университета. — что и следовало ожидать, — Ты куда планируешь? Автомобиль издает короткий звук, разблокировав свои дверцы. Писательница тянется к ручке и, окинув друга чуть измученным взглядом, выдает простое «догадайся». — На встречу с нашим астрономом? — уже усевшись на пассажирское сиденье уточняет Эдвард и, получив короткий кивок от девушки, понятливо кивает. — В обсерваторию Кембриджа, сегодня он настоял о встрече там. Машина начинает медленно выезжать из места парковки, из-за чего выражение лица Эммы тут же приобретает сосредоточенный оттенок. — Значит прогресс в деле есть. — Прогресс есть. — не отрывая взгляда от дороги произносит девушка, — Просто скажи мне, Льюис, — ее тон значительно меняется, — я работаю с ним уже почти три месяца и все еще не могу понять, почему из всех возможных людей ты выбрал меня. Парень переводит на девушку вопросительный взгляд, который она замечает боковым зрением и сразу же устало вздыхает: — Я не жалуюсь. Я пытаюсь понять. — Потому что я знаю тебя. — после недолгой тишины начинает объяснять он, поворачивая голову к окну, — И знаю Тэхена. Он интроверт от головы до пяток, ты — глубокий и понимающий человек, вас свела судьба, понимаешь? — Хочешь сказать, что сама судьба натолкнула нас на создание «Проксимы Центавры»? — Именно. — довольно восклицает он. — Бред. — обреченно выдыхает Эмма, тем самым заставив веселого Эдварда тут же поникнуть. Эдвард знает свою коллегу уже достаточно долгое время. За четыре года совместной работы, несмотря на твердый характер девушки и счастливую натуру парня, им удалось найти общий язык, к чему, по правде говоря, никто из них все еще привыкнуть не смог, не говоря уж об остальном рабочем персонале, постоянно поражающийся их взаимоотношениям. И, казалось бы, они знают друг о друге довольно много, но в таком состоянии писательницу он никогда не видел — в этом нет ни капли сомнения. Это не творческий кризис, который она испытывает периодически, это не переутомленность, которая преследует ее буквально всегда, это неясная загруженность и постоянные размышления, которые не дают ей спокойно вздохнуть. Какие именно — он не знает, но причину тому, кажется, смутно, но осознает. — С ним сложно, я понимаю. — уже более тихим голосом произносит Эдвард, откидываясь на спинку сиденья и наблюдая за тем, как крепко сжимают руль ладони девушки, — Но эта книга должна существовать, и никто не сделает этого лучше тебя. — Насчет последнего я бы поспорила. — чуть расслабляя руки произносит Эмма, — Но не думаю, что я теперь сама в состоянии бросить эту книгу. Она странно влияет на меня. Хотя я не уверена, что дело в написании. — попутно отпивает кофе и вновь продолжает, — Скорее всего, дело в ауре исходящей от Ким Тэхена. Рядом с ним не прекращаешь думать, когда он уходит — тоже. Парень смотрит как невольно сводятся ее брови к переносице и молчит с минуту, прежде чем произнести следующее: — Потому что он сам постоянно думает. Даже когда спит. — Он не спит. — Тем более. Автомобиль останавливается у светофора, пропуская мимо проходящих людей. Время на часах двенадцать дня, у Эммы в запасе, на самом деле, не так уж много времени, но и торопиться смысла не было. Так или иначе, обсерватория находилась за городом, и дорога в любом случае займет много времени. — Он все еще не принимает эту книгу? — задает коллега вопрос, когда машина вновь начинает движение. — Не могу ответить положительно, но и отрицать не могу. Он в замешательстве, но сейчас определенно легче чем было в начале. Меня напрягает пока только одно, — задумчиво произносит она, ненадолго замолкнув, — «Проксима Центавра» — это ведь не просто название звезды. — Ты о чем? — О том, что он не стал бы называть книгу подобным образом исключительно из-за любви к этой звезде, тебе ли не знать этого человека. Но при этом, он наотрез отказывается давать подробное пояснение тому, почему он решил назвать свою биографию «Проксима Центавра». Эдвард слегка приподнимает брови в удивлении и на протяжении нескольких секунд беспрерывно смотрит на писательницу: — Думаешь, он не расскажет? — Уверенна. Даже самому обычному читателю нет смысла объяснять какое огромное значение имеет название для любой книги. Оно, буквально, отражает в себе все, что содержится внутри и ясно передает атмосферу, которую она в себе содержит. Эмма всегда следует принципу: девяносто процентов книги — это название, все остальное — десять. Во многих случаях, название получается придумать лишь после завершения книги, так как никогда не знаешь в какое русло повернется ее значение и содержание, но то, с какой уверенностью он сказал о названии книги на первой встрече и то, как он упрямо отказывается о его толковании, вводит писательницу в жуткое заблуждение. Это физически невозможно создать книгу, используя только десять процентов, по крайней мере для Эммы. Добавлять свои мысли и рассуждения пусть и не запрещалось, но и не хотелось совсем. «Проксима Центавра» — это автобиография Ким Тэхена не только как астронома, но и как человека, Эмма, в свою очередь, лишь просто писатель, который должен отобразить его душу через текст на бумаге. Использовать свои домыслы, менять суть содержания никогда не входило в ее планы. — Не думаешь, что причина по которой он назначил встречу в обсерватории — это Проксима Центавра? — Давай отбросим пустые надежды и будем реалистами. — тут же отбрасывает его идею девушка, — Во первых, у него забитая неделя и это единственное время, которое он может выделить на обсуждение книги, во вторых, его физическое состояние заметно ухудшается и ему, наверняка, тяжело передвигаться. — выговаривает она, снова заставив друга поникнуть, — Тем более, с Кэмбриджа до Лондона. Тяжелый вздох Эдварда наносит угнетающую атмосферу. Правильно Эмма говорит, с Ким Тэхеном никогда не бывает легко, такова его натура. Но, скорее всего, именно поэтому коллега так упорно настаивал о написании этой книги. И пусть это давалось тяжело, но его не покидало чувство необходимости в этой работе. «Проксима Центавра» должна существовать. — Над какой главой вы сейчас работаете? — решает перевести он тему, замечая то, что они почти прибыли на место. — Сегодня должны начать обсуждать его взгляд на жизнь в целом. — отвечает девушка, вновь сконцентрировавшись на дороге, — Понятия не имею, выйдет ли у нас что-либо вообще, но предчувствия у меня хорошие. — Надеюсь так оно и будет. — чуть улыбается Льюис, тем самым подбадривая свою коллегу. Эмма на это лишь вздыхает и повторяет едва слышное «надеюсь». Оставшийся путь до университета проходит в абсолютной тишине. После того как Эдвард дружелюбно машет рукой и исчезает в здании университета, дабы провести очередную лекцию, девушка так и не решается продолжить путь. Она поворачивает ключ, тем самым остановив гул машины и откидывается на сиденье с закрытыми глазами. Устала. Эмма правда понятия не имеет о том, почему этот астроном так странно влияет на нее и почему, после каждого разговора с ним или о нем приходится сидеть обездвижено и размышлять о всех крайностях. Она много раз слышала о человеческой ауре и ее способностях, но до этого никогда не уделяла этому должное внимание. Ким Тэхен всего лишь разговаривает. Он не делает странные для девушки действия, не говорит что-то, что могло бы сильно поразить ее, он обычный человек, такой же, как и многие в ее окружении, но от чего-то чувствовалось иначе. Таких как Ким Тэхен один на миллион — это чистейшая правда, Эмма убедилась в этом лично. Когда бумажный стаканчик с уже остывшим кофе окончательно опустошается, писательница переводит взгляд на часы, снова подмечает, что было бы неплохо поторопиться, после чего вновь поворачивает ключ и направляет автомобиль к выезду из города. Пора в обсерваторию. За все время проживания в Англии, Эмма почти никогда не выезжала за пределы Лондона. В этом не было необходимости, да и желания, в принципе, тоже. Однако временами приходилось покидать, так называемую, зону комфорта и выезжать в Кембридж. Небольшой городок обустроенный в готическом стиле, славный университет и красивый вид, и если раньше этот город у нее ассоциировался с постоянными статьями о достижениях местного университета, то теперь, стоит ей услышать название города, в голову лезет только Ким Тэхен, к которому, впрочем, она сейчас и направлялась. Здание с круглой крышей посреди многочисленных деревьев, выглядело весьма интересно и отличалось от того, к чему привыкла девушка. Сюда она приезжает впервые, для молодого ученого, в свою очередь, это первый дом. Именно первый. Найти Ким Тэхена в этом огромном здании оказалось не сложно. Молодой лаборант, судя по всему, по просьбе астронома помог девушке добраться до нужного места, чему она была очень благодарна. В противном случае, она бы определенно заблудилась среди этих огромных коридоров и странных приборов. Сам ученый сидел в одном из самых дальних кабинетов, чему Эмма не удивилась совсем. Где тишина и нет людей, там же Ким Тэхен — правило простое. Просторные окна и незнакомые ей технологии, включая компьютеры — первое, что падает ей на глаза, и только потом ее взору открывается сидящий за большой стопкой книг молодой астроном. На появившийся шум он не обращает никакого внимания, кажется, слишком сосредоточен на записях. Он прижимает костяшки чуть виднеющихся из-под свитера пальцев к губам и хмурит брови. Не моргает и словно не дышит. Перед девушкой появляется астроном Ким Тэхен, который довольно отличается от того, которого она привыкла видеть. — Добрый день. — почти шепотом произносит Эмма, боясь побеспокоить Тэхена своим, по сути дела, запланированным появлением. — Не могу сказать, что он добрый. — не меняя положения отвечает он, что вводит девушку в ступор, — Присаживайтесь возле книжной полки пока. Девушка молча кивает, несмотря на то, что тот не обращает на это никакого внимания, и краем глаза замечает огромное количество цифр в его блокноте, что сразу доводит ее до мурашек. Она терпеть не может числа и все связанное с ними, поэтому от одного лишь вида хотелось истерично кричать. Благо, на своей работе с этим приходится сталкиваться крайне редко. Астроном, тем временем, кажись, получает огромное удовольствие. По крайней мере, его сосредоточенность говорит именно об этом. Все это время, а если быть точнее, три минуты, во время которых Ким усердно размышляет о чем-то, писательница внимательно следит за ним, при этом стараясь не доставлять дискомфорта. Изредка отвлекается на записную книжку, чтобы сделать несколько примечаний, после чего снова наблюдает и подмечает, что тот так и не разу не вздрогнул. И снова же, словно не моргает и не дышит. — Оставлю на потом. — наконец-то отвлекается он от работы и откладывает в сторону ручку, устремляя взгляд на девушку, — Прошу прощения за задержку. — Все в порядке. — тут же отвечает она, — Слышала, о новом открытии сделанной этой обсерваторией, я так понимаю, над этим работаете? — Если вы о созвездии Лебедя, то да. — Эмма в ответ кивает и продолжает наблюдать за каждым его действием, — Вы знаете как звезды меняют свою светимость? — При прохождении планет перед ними? — неуверенно отвечает она, закидывая ногу на ногу. — Да, но звезда в этом созвездии ведет себя странно и я не могу понять. — астроном огибает стол и встает к окну, поднимая взгляд на небо, словно пытаясь найти эту самую звезду. — Ее колебания светимости происходят в течение разных временных интервалов, недавно она потускнела на двадцать два процента. — он задумчиво поджимает губы и замолкает на несколько секунд, продолжая сверлить взглядом голубое небо. Эмма терпеливо дожидается его, так как не всегда выдавался шанс услышать такое количество слов от него за один раз, — Сейчас у нас есть только догадки, точного объяснения, к сожалению, дать пока не можем. По кабинету разносится громкая вибрация, что заставляет молодого ученого остановить свою речь и продолжить стоять около окна с чуть прищуренными глазами. Девушка, тем временем, мысленно выругивается и тянется к сумке, внутри которой разрывается телефон. На экране высвечивается имя, от которого у Эммы, в буквальном смысле, начинает гудеть голова. Черт бы побрал этого Льюиса. — Если это не что-то важное, я отключаюсь. — Это важно. — поспешно отвечает коллега, стоило ей только приблизить палец к красной кнопке. — У тебя минута. Стоящий возле окна Тэхен невольно навостряет уши, уловив из динамика знакомый голос. — Вообщем лекция у меня прошла замечательно, мне кажется, я у студентов фаворит. Эдвард не видит как кардинально меняется лицо коллеги, но отчетливо чувствует это через затянувшуюся тишину, из-за чего начинает бесшумно смеяться. — Я за тебя очень рада, Эдвард. — равнодушным тоном отвечает она, устало потирая переносицу пальцами, — Но, на будущее, я ненавижу когда меня отвлекают во время работы. — Знаю. — слышится в его голосе улыбка, что заставляет девушку закатить глаза, — Просто хотел убедиться, что ты добралась в безопасности и чувствуешь себя спокойно рядом с Тэхеном. Эмме давно пора привыкнуть к этому человеку. Когда-нибудь обязательно получится. Но не сегодня точно. — Спасибо большое. Я отключаюсь. Из динамиков телефона доносится не менее воодушевленное «Перезвони как выйдешь!», писательница отчаянно выдыхает и вновь прячет телефон в сумку, не забыв перед этим отключить уведомления. Надо ввести это, наконец, в привычку. — Прошу прощения. — возращает все внимание обратно на астронома, который все так же стоял неподвижно и разглядывал звезды на небе, которых, по сути дела, нет. — Сколько его помню, всегда поражался уровню его оптимизма. Иногда в голове не складывается, откуда в этом парне столько энергии. — подает голос Тэхен, поворачиваясь к девушке полубоком. На его лице едва заметная улыбка, чему Эмма слегка удивляется. Редко можно увидеть подобное от него. — Сама каждый раз поражаюсь как впервые. — цокает она, качая головой в стороны, — Обычно излишний оптимизм и чрезмерная болтливость в людях меня раздражает, но с Льюисом, почему-то все иначе. Хотя стоит признать, что порой ударить его — мое самое ярое желание. Молодой ученый тихо усмехается и поднимает взгляд с пола на писательницу, недолго задерживаясь в такой позе, после чего делает короткий вздох и задает крайне неожиданный вопрос: — Когда-нибудь задумывались, почему подобный тип людей отталкивает вас? У Эммы внезапно появляется странное ощущение того, что писать здесь книгу собираются про нее, но вопроса все же не избегает, используя его как отличный повод плавно перейти к основному обсуждению. — Потому что я предпочитаю тишину и одиночество. — закидывает одну ногу на другую и внимательно смотрит на задумчивое лицо астронома. — Я тоже так думал про себя. — он сокращает расстояние между ними и усаживается на кресло, принимая такую же позу, — Но сейчас у меня есть сомнения на этот счет. — откидывается на спину и упирается щекой в кулак, — Нас отталкивает то, чего мы боимся показать в себе или то, что на самом деле хотим иметь, но не позволяем. — секундное молчание, — Что думаете? В кабинете повисает тишина, прерываемая лишь едва доносящимся шумом из коридора. Эмма нервно теребит часы на запястьях и отводит взгляд в сторону, прокручивая в голове услышанные слова. Вопрос, конечно, хороший, но у девушки по поводу него смешанные чувства. — Это правда. — снова поворачивает голову к нему, — Но далеко не единственная причина. Стоит учитывать индивидуальный опыт каждого, хотя с этим выводом спорить не буду, все-таки по большей части происходит именно так. — Значит, себя вы к этой части не приписываете? — Не приписываю. — отвечает она, после чего уже чуть тише добавляет, — наверное. То, насколько часто в их разговоры встревает тишина уже стало чем-то обыденным и это, по правде говоря, их более чем устраивало. В обыденной жизни люди склонны к коротким обсуждениям, они предпочитают быстрые ответы и минимальное время на размышления, а то и вовсе не используют его совсем. Это разочаровывает. Сколько ошибок и сожалений появляется из-за этого знает и понимает практически каждый, и наверное именно поэтому, что Эмма, что Тэхен в какой-то степени ценят эти промежутки молчания в их разговорах, в их случае они просто необходимы. Потому что, в их случае, книга это и есть своеобразный способ общения, но он явно отличается от обычного. Допустив ошибку здесь, исправить ее практически невозможно, а предотвратить последствия — более того. — Это связано с индивидуальным опытом? — осторожно интересуется астроном, стараясь не задеть личные для человека темы. Скорее всего именно по этой причине он долго молчал, размышляя о том, как стоит правильно продолжить этот разговор. — Думаю, да. — задумчивым тоном отвечает она. В голове дилемма: продолжить вести эту дискуссию и раскрыть то, с чем, на самом деле, не хочется делиться или пожертвовать этим, чтобы их дальнейшее обсуждение стало более открытым и доступным? — Я не могу ответить точно. — решается она, — В подростковый период я была открытым и оптимистичным человеком, мне всегда казалось, что общение и связь с людьми делают меня счастливее. — она ненадолго замолкает, словно борясь сама с собой, и Ким это замечает. — Но со временем приходит осознание того, что в этом нет никакой необходимости. — Может и есть, вопрос лишь в том, насколько все это искренне. Выражение лица Эммы, казалось бы, практически не меняется, но в воздухе все равно повисает некое давление, и каждый из них отчетливо чувствует это, потому что оба прекрасно понимают о чем сейчас идет речь. Тэхен, в принципе, другого ответа услышать и не ожидал, он находит мысли этой девушки, на удивление, очень схожими со своими. И если раньше это довольно напрягало, то сейчас он, напротив, чувствует некую поддержку. — Сейчас ваш единственный друг — это Эдвард? — осторожно интересуется Ким. — Да. — уже более расслабленно отвечает она, — Отношения с остальными людьми у меня ограничиваются на исключительно деловом уровне. — поднимает взгляд из-под ресниц на астронома и чуть прищурив глаза, спрашивает, — Что насчет вас? Таков исход разговора тоже был вполне ожидаем. В конце концов, для этого и была организована встреча. — Я с детства предпочитал одиночество. — медленно моргая начинает он рассказ, — Поэтому дорогих людей в моей жизни у меня только два: моя мать и жена. Писательница от услышанных слов едва заметно вздрагивает и чуть расширяет глаза, крепче сжимая в руках записную книжку. Нет, она определенно точно уверена в том, что ни Эдвард, ни сам Тэхен ни разу не упомянули о жене. Эмма поджимает ноги ближе к сиденью и чувствует легкое волнение в области груди, сама не зная тому причину. — Вы женаты? Улыбка на лице Тэхена вызывает по телу мурашки. Он выглядит совершенно спокойно и сдержано, но изгиб его губ буквально кричит об обратном. У девушки тут же встает тяжелый ком поперек горла. — Да. — после недолгого молчания отвечает он, — Только ее больше нет. Она умерла три года назад во время родов. — все также прячет эмоции, — На следующий день после этого умерла моя дочь из-за асфиксии. Астроном не выглядит сломленным, говоря о пережитой боли. Девушка, смотря на него, решает, что он уже наверняка смирился с произошедшем и принял реальность такой, какой она является, хотя дрожь его зрачков все же выдавала ту боль, глубоко спрятавшуюся в его душе. Блокнот по прежнему плотно сжат в ладонях, она так и не решилась его открыть. Что-то не позволяло ей поступить подобным образом. — После этого приходит осознание того, что порой эта необходимость и привязанность к людям, к их искренности кардинально меняет тебя. И не всегда можно понять, в лучшую сторону это или нет. — Думаю, — прочищает горло она, — в вашем случае это поменяло вас в лучшую сторону. — Не могу быть уверенным в этом. Мне повезло лишь в том, что я с рождения склонен к одиночеству, поэтому эти три года я смог держаться, несмотря на произошедшее. — он меняет позу и отводит взгляд в сторону, — Я, в принципе, всегда придерживаюсь того, что все, что бы не происходило в нашей жизни, это все к лучшему, как бы банально это ни звучало. — Эмма тут же чуть хмурит брови, — Многие считают это нелепым, я думал, что начну думать также после смерти моей семьи, но, кажись, все наоборот укрепилось. — Почему? — искренне не понимает девушка, — Я всегда относилась к этому выражению скептически. Сколько в мире сломленных людей, неизлечимых болезней, смертей и боли, через какие мучения приходится проходить. — ее голос чуть вздрагивает из-за эмоций, — Неужели людям действительно надо проходить через все это, чтобы просто жизнь стала счастливей? — Я ничего не говорил про счастье. — сдержанным тоном отвечает Ким, — Я в целом не понимаю человеческого стремления к счастливой жизни. — вводит ее в ступор, — Буду говорить исключительно про свой опыт. Я потерял мать шесть лет назад, после этого умерла моя жена и ребенок. Скоро настанет и моя очередь. — голос его даже не подрагивает, — Я мог сломаться. Я мог начать проклинать весь мир, держать зло, выплескивать свою ненависть на все окружающее и сойти с ума. Я мог, ведь некому было меня остановить, но именно мысль о том, что все в жизни происходит так, как должно быть спасла меня. — Но не случись всего этого, вам бы даже не пришлось об этом думать. — на лице Эммы искреннее негодование. Ей правда тяжело понять ход его мыслей. — Что по-вашему тогда я должен делать? — голос его чуть хрипловатый, — Мы не в состоянии контролировать время, произошедшее не вернуть. Их смерть была неизбежной, есть ли смысл теперь размышлять о том, что было бы не случись этого? — девушка молча поджимает губы, не находя ответа на заданный вопрос, в то время как астроном выдерживает недолгую паузу, — Вот и я думаю также. В кабинете стоит довольно своеобразный запах. Если сосредоточить на нем внимание, можно уловить нотки запаха многочисленных книг, которые аккуратно и в строгом порядке уложились на полке, приятный для восприятия воздух из окна и довольно странный аромат из неоткуда, Эмма подозревает, что вероятнее всего молодой ученый пользуется дополнительными ароматизаторами, так как его чувствительность к запахам она заметила довольно-таки давно. И чувствует она это только сейчас, когда с головой погружается в услышанные слова и их смысл. Ей все еще трудно согласиться и принять его точку зрения, однако и причин отрицать этого у нее нет. В конце концов, в этом есть своя изюминка: в мире около семи миллиардов человек и у каждого из них свое восприятие, свое мнение. Осуждать и, более того, проявлять неуважение нет никакого смысла. Раздается шорох от листов блокнота. Писательница не спеша перелистывает уже исписанные страницы и, остановившись на полупустой, все-таки решается взяться за работу, ибо к основной теме сегоднешней встречи они уже перешли, но теперь былое предвкушение сменилось неясной загруженностью и подсознательным страхом. Это можно понять элементарно смотря на сведенные к переносице брови девушки. — В таком случае, — заправляет выбивающиеся пряди за ухо и внимательным взглядом прожигает записную книжку, — вы считаете, что все происходящее с нами — это благо. — Тэхен кивает, — Тогда какое благо принесла вам смерть ваших близких? Голос Эммы может и кажется довольно серьезным, но на деле ей довольно сложно выдавливать их из себя, так как осторожность и боязнь задеть чувствительные места все еще оставались при себе. — Осознание того, что жизнь это лишь короткий отрезок чего-то глобального. — он упирается взглядом в пространство и медленно теребит пальцами подбородок, — Опять же, мнение спорное, но я не могу считать его ошибочным. Начну с того, что даже до этого я не понимал принцип, которому и сейчас следует большинство людей. — он переводит взгляд на писательницу и замечает то, как постепенно расслабляются мышцы ее лица, — Отдавать всего себя жизни? Жить моментом? — в его голосе искреннее непонимание, — Что вы думаете по этому поводу? — Не могу сказать точно согласна ли я или нет, но скорее всего больше склоняюсь ко второму. Вряд ли в этом есть значительный смысл. Астроном едва заметно кивает, понимая суть слов, которую она пытается донести, после чего внезапно вздрагивает и хмурит брови. От девушки это, конечно же, не ускальзывает. — Если бы это действительно имело такое огромное значение, — продолжает он, стараясь не выдавать внезапное беспокойство, — Не рождались бы больные, и не умирали бы младенцы. — тело Эммы невольно погружается мурашками, — Если это действительно так, то почему мой ребенок умер на второй день своей жизни? Как он должен был насладиться жизнью? — в его голосе проскальзывает нотка отчаяния и злости, — И таких как он ведь миллионы. В соседней палате тоже находилась беременная женщина, у нее родился сын. — секундное молчание, — С синдромом Дауна. Губы Эммы автоматические сжимаются в плотную тонкую линию, выдавая ее напряжение. По правде говоря, она никогда не задумывалась об этом, но то, что хочет донести молодой ученый почему-то понимает. В его словах ведь действительно есть смысл. — Я пришел к этому выводу только став свидетелем всего этого. И с каждым днем все больше убеждаюсь в нем. Наверное поэтому смерть для меня уже не является настолько большим страхом. Мысль о том, что это всего лишь конец небольшого отрезка успокаивает. Из окна дует прохладный ветер, заставляя плотную жалюзи биться по прозрачному стеклу, создавая тем самым дополнительный шум. Для тишины, которая так присуща их разговором — самое то. Девушка вновь задумывается над его словами, попутно внося новые заметки и мысленно отсчитывает количество ударов о стекло. Семь — столько ей понадобилось, чтобы произнести следующее: — В моей голове сейчас два вопроса: — прекращает она писать и устремляет свое внимание на Тэхена, лицо которого все еще было напряженным, — Первое, не думаете, что эта мысль является лишь защитной реакцией вашей психики на страх оказаться мертвым? — он заторможенно кивает и терпеливо дожидается, пока писательница сформирует в голове второй вопрос, — И второе, не боитесь ли вы того, что ждет вас дальше? У Эммы внутри противоречия. Если раньше она задавала подобные вопросы по большей части из-за того, что ей была необходима информация для биографии, то сейчас, вероятнее всего, собственный интерес все же доминировал. В принципе, учитывая личность Тэхена, это не было удивительным. — Это не защитная реакция. — недолго думая отвечает он, — Я много размышлял над этим и до того, как мне поставили диагноз. Скорее всего это напротив, послужило почвой для того, чтобы окончательно убедиться в этом. А насчет второго, — он опускает взгляд на свои руки, словно пытаясь найти в них ответ, после чего говорит уже менее уверенно, — незнание всегда пугает — это человеческий инстинкт, поэтому это абсолютно естественно. Но при этом, несмотря на то, что жизнь — это лишь короткий отрезок, думаю, что она все же несет в себе глубокий смысл и имеет огромное влияние на дальнейший путь. Свою жизнь я не прожил так, как бы хотелось, но и назвать ее никчемной или бесполезной не могу. Быть может поэтому мой страх не настолько велик, как бывает это с другими. — Тогда наверняка, судя по тому, что я слышу от вас, вы придерживаетесь религии? — Допустим так. — практически сразу отвечает астроном, — Но каким бы ни был ответ, я не думаю, что есть необходимость включать это в книгу. — на лице девушки застывает вопрос, который он, конечно же, замечает, — Это не та вещь, которой можно уделить отдельную главу. Поскольку это имеет для меня достаточно-таки важное значение, я бы предпочел либо написать отдельную книгу для этой темы или не говорить вообще. Девушка понимающе, но в то же время чуть заторможено кивает, делая небольшую заметку в блокнот, медленно переводит взгляд с бумаги на пиджак ученого, с которого он аккуратно стряхивает оседающую пыль и мысленно подмечает, что Тэхен сегодня стал более открытым, даже можно сказать, слишком. В сравнительном образе, естественно. И это, по правде говоря радует, потому что, казалось бы, буквально недели две назад их разговоры и текст, который она печатала выглядели в совсем ином свете. «Я знаком со слишком многими автобиографиями, с их самообманом и прямой ложью, и слишком хорошо осознаю невозможность описать себя, чтобы у меня возникло желание предпринять такую попытку.» Теперь же, Эмма чувствует, что былой страх своих мыслей постепенно сходит на нет. Может, все-таки, написание биографии стало дня него полезным. Писательница хочет верить в то, что он думает также, особенно после его слов о том, что «все, что бы не происходило в нашей жизни — к лучшему». Если это действительно так, то теперь на это убеждение можно, в самом деле, взглянуть с другой стороны. — Я понимаю вас. — поддерживает его девушка, — Люди склонны к осуждению религий и скептическим взглядам несмотря на полное отсутствие понятия о том, что она в себе содержит, и как человек ее воспринимает. Тэхен согласно кивает. — Это не то, что возможно передать в нескольких страницах. Это то, что нужно пережить и пропустить через себя. — голос становится заметно тихим, что снова заставляет девушку обеспокоенно осмотреть астронома, — Прошу прощения, мне нужно отойти. Пролепетав едва слышное «конечно», Эмма провожает молодого ученого взглядом вплоть до самой двери, за которой он вскоре скрывается, и тяжело вздыхает. На Тэхена смотреть трудно, несмотря на его твердые усилия оставаться внешне сильным. За эти три месяца работы, девушка прикладывала немало усилий на то, чтобы не обращать внимание на состояние его здоровья, которое с каждой неделей заметно ухудшалось, но теперь, смотря на его исхудалые руки и лицо, на темные круги под глазами и на пониженную выносливость, скрывать искреннее беспокойство становится трудно. Он постепенно угасает, и от этой мысли в горле застревает неприятный ком. А когда дверь кабинета внезапно раскрывается, пропуская в себя астронома, и с его уст вылетает совершенно равнодушное «вчера мне сказали, что случится чудо, если я смогу выдержать год», сердце автоматически больно сжимается. Писательница переводит взгляд с его вымученной улыбки на его чуть покрасневший кончик носа, из которого, судя по всему, минутой ранее струей вытекала кровь, и плотно смыкает губы, осознавая, что жизнь, в самом деле, это лишь небольшой промежуток. Небольшой промежуток, который имеет огромное значение. И что-то ей подсказывает, что Ким Тэхен справился с ним достойно. «Если бы меня спросили о значимости моей жизни, это имело бы смысл в плане весьма отдаленной временной ретроспективы: с точки зрения прошлого века я могу сказать: да, моя жизнь чего-то стоила. На фоне же развития современных идей она не значит ничего».***
Приближение зимы ощущается каждой клеточкой тела, начиная от макушки головы, заканчивая кончиками пальцев — все невольно сжимается и покрывается мурашками. Для привычной Лондону погоде сегодня довольно-таки холодно. Затянувшееся серыми и густыми тучами небо вызывает легкую головную боль, но если не обращать на нее внимания можно, в принципе, продолжать функционировать как обычно. Припарковав чуть запачканную из-за многочисленных луж машину недалеко от впереди стоящего здания, Эмма достает зонт, тем самым защищая себя от холодных капель дождя и застегивает пальто до последней пуговицы. Все-таки заболеть сейчас хотелось меньше всего. Оглядывается по сторонам, проверяя наличие автомобилей, после чего чуть постукивая подошвой обуви переходит дорогу. Ветер заметно сковывает движения. Лежащий в кармане верхней одежды телефон попадает в руки своей хозяйки и нещадно продолжает разрываться от многочисленных сообщений, на которые она, естественно не обращает никакого внимания. Единственное, что ее волнует — это указанный в заметках адрес. Тут же поднимает голову, сверяет его с текстом на экране и тяжело вздыхает: не самое приятное место для встречи. Вновь укутывается в воротник пальто и неуверенно шагает прямо к зданию. Онкологическая клиника принимает ее с неприятным холодом, от которого она невольно съеживается. Вполне ожидаемо почувствовать запах медикаментов за порогом здания, однако Эмма все равно чуть хмурит лицо и задерживает дыхание на несколько секунд — она всегда была чувствительна к этому запаху. Дальше все как и обычно: улыбающаяся девушка на ресепшене, медсестра с таким же выражением лица, а следом белоснежная дверь прямо перед глазами. Заходить, по правде говоря, не хотелось. — Через час у него назначена терапия, поэтому постарайтесь закончить все дела к этому времени. — любезно просит молодая работница, прежде чем получить от писательницы короткий кивок и скрыться в глубине коридора. У нее есть час, надо бы поторопиться. Дергает ручку двери, толкает в противоположную от себя сторону и, окинув взглядом всю палату, обнаруживает молодого ученого сидящим на кресле около окна. Увидеть в его руках книгу не оказывается удивительным, а вот смотреть на него в простой одежде вместо привычного костюма — очень. Тэхен медленно отрывает взгляд от текста, попутно оставляя закладку, и переводит все внимание на Эмму. На его лице легкая улыбка, вероятнее всего, натянутая, в правой руке — капельница. С последней встречи, что была две недели назад, особых изменений нет, разве что, усталость в глазах стала более отчетливой. — Рад видеть вас, Мисс Ли. — Добрый день. — как можно ярче улыбается девушка, сокращая между ними расстояние и пожимает его свободную руку — холодная, слегка подрагивает. — Как видите, сегодня место нашей встречи немного своеобразное. — он горько усмехается, а Эмма не знает, радоваться этому или напротив. Смотреть на такого Тэхена трудно. Его внешний вид буквально кричит о его состоянии. — Да, довольно непривычно. Но, в любом случае, видеть вас в приподнятом настроении очень приятно. Астроном встает со своего места, откладывая книгу на журнальный столик, подходит к своей кровати, тем самым уступая кресло для писательницы. Девушка кивает в знак благодарности и краем глаза цепляется за эту самую книгу: «Сто миллиардов солнц» Киппенхана — Тэхена не отпускает астрономия даже в стенах больницы. Казалось бы, ничего не меняется. Эмма все также достает уже почти полностью исписанный блокнот, не отказывается от чашки кофе, дружелюбно предложенный ученым и задает вопросы касательно последней обсуждаемой главы. Все как обычно, они работают так уже на протяжении полугода, но от чего-то ощущения сейчас весьма отличаются от того, к чему они привыкли. Оба отчетливо чувствуют это, и оба прикладывают усилия, чтобы не выдавать свое волнение. — Сегодня ночью я видел довольно необычный сон. — после недолгого молчания решает произнести он. Голос его стал еще тише, нежели раньше, предложения короче, но глубина смысла оставалась все той же — это, в принципе, все что имело значение. Остальное не оказывало никакого влияния на их работу, — Это было темное пространство. — продолжает он, — Пустое и безграничное. Вокруг лишь звезды. Их было неимоверно много. Я стоял посреди этого пространства, бегал глазами по сторонам, но не обращал внимания ни на одну из них, хотя у меня буквально сжимались легкие от этой красоты. Девушка невольно переводит взгляд на расположившуюся рядом с ней книгу и старается практически не дышать, пока тот размышляет над дальнейшими словами. Внутри неясная тревога, и это наверняка ее интуиция, в этом она, почему-то, не сомневается. Все, что бы ни говорил Ким всегда имеет смысл, поэтому это не могло стать исключением. — А все потому что я хотел увидеть лишь одну из них, самую непримечательную и тусклую. — вновь замолкает и судорожно выдыхает, — Проксиму Центавру. Задержать дыхание и крепко сжать пальцы получается автоматически. — Я смог найти ее и подойти ближе, но.. — он внезапно останавливается, словно ему не хватает воздуха и смыкает губы в тонкую линию, — Она вспыхнула. Очень ярко. А после, — медленно моргает и перестает двигаться, — исчезла. Совсем. Окна в палате плотно закрыты, но несмотря на это можно отчетливо слышать сильный гул разбушевавшегося ветра и легкие стуки веток по стеклу. Погода не из самых приятных, но Тэхену, на самом деле, очень нравится. Внутри него все еще мелькало желание услышать стук дождя о выпирающий подоконник, ибо небо буквально кричало об этом. — Проксиме Центавре свойственны постоянные вспышки, насколько я знаю. — пытается не выдавать своего волнения. Кажется, они впервые затронули тему о ней, и у Эммы от этого даже учащается пульс. — Да, но я полагаю, что в этом есть другой смысл. — с неким опасением и отчаянием в голосе произносит Ким. Писательница окидывает его обеспокоенным взглядом и наблюдает за тем, как он тихо откашливается, а после теребит пальцами иссохшие губы. — Если вам сложно говорить об этом.. — Я должен. — он сжимает в ладонях края простыни и заглядывает писательнице прямо в глаза, — Мы не можем знать, будет ли эта встреча последней или нет. У Эммы на лице пустота, но в то же время там столько эмоций и чувств, что разобрать их становится невозможным. Она всегда понимала, что рано или поздно Проксима Центавра станет темой их разговора, но о том, что ее инициатором станет сам астроном — никогда. И на самом деле на душе от этого все смешано и не ясно: рада ли она или огорчена? — Этот сон как-то объясняет название вашей автобиографии? — Я бы сказал, не только автобиографии. — откашливается он, — Жизни в целом. Писательница перелистывает несколько страниц записной книжки, недолго смотрит на сделанные недавно записи и едва слышно вздыхает: — Все это время мне не давало покоя ваше желание оставлять значение этой звезды в секрете, поэтому я принялась за самостоятельное изучение. — Тэхен слушает ее внимательно, напряженно сведя брови к переносице, — Поэтому выслушав ваш сон, мои догадки, кажется, подтверждаются. — секундное молчание, — Проксима Центавра — это вы? Тихий писк аппаратов громко въедается в уши. Эмма внимательно смотрит на выражение лица молодого ученого, переводит взгляд выше и замечает, что пульс, который тонкой дорожкой выстраивался по кардиограмме, участился. Кажется, в ее словах есть доля правды. — Что вы знаете о ней? — голос его тихий и хриплый, при желании может подействовать как колыбельная. — В основном научные сведения. Красный карлик в системе Альфа Центавра. Звезда с минимальной измеренной яркостью. — невольно щурит глаза, — По крайней мере, так считали раньше. — Вплоть до того момента, пока Харлоу Шепли не обнаружил ее вспышки. — продолжает он за нее, на что она согласно кивает, — Но почему вы считаете, что я подразумеваю себя под ней? Не то, чтобы Тэхен так противился тому, чтобы выявлять всю правду, просто от чего-то хотелось послушать ее мысли, как она воспринимает эту звезду и почему пришла к такому выводу. Ведь, так или иначе, она первый и последний человек, который задумался над этим. — О Проксиме Центавре знают все. — недолго подумав, отвечает она, — О ней изучают еще в школе на уроке физики, поэтому удивительного в этом ничего нет. Следовательно, я подумала о том, что в мире науки вы тоже довольно влиятельный и известный человек, во многих книгах о космосе и астрономии можно найти ваше имя. Но объединяет вас вовсе не это. — девушка скрещивает ноги и поднимает голову на астронома, — С момента обнаружения Проксимы Центавры прошло тысяча два года, но ученые все еще продолжают изучать ее, несмотря на то, что она является ближайшей звездой к Земле. — переплетает пальцы руки между собой и прикусывает губу, выстраивая мысли в голове в правильном порядке, — Вы находитесь в области науки тоже сравнительно давно, но все, что о вас знают — это «астроном, выпустивший крупнейший сборник по изучению небесных тел в Солнечной системе», потому что сколько бы вас не пытались узнать, ничего толкового из этого не выходило. — Но это происходит исключительно из-за того, что я предпочитаю не распространять лишнюю информацию о себе. — неуверенно звучит Ким. — И в этом тоже ваша схожесть. Проксима Центавра — вспыхивающая звезда. — Она позволяет знает о себе только тогда, когда пожелает этого. — вновь продолжает он за нее, тем самым указывая на то, что догадки писательницы оказались верными. Губы Эммы выгибаются в легкой улыбке, Тэхена — тоже, только вот его отличалась тем, что выражала она далеко не счастье. Грусть? Отчаяние? Ответы на эти вопросы он не знает сам. — Только ваш сон ввел меня в небольшое заблуждение. — отпивая уже остывший кофе, произносит девушка, — Зачем вы искали эту звезду? Молодой ученый снова откашливается в кулак через плечо, после чего глубоко вдыхает воздух. Дышать трудно. Он молча подвигается ближе к тумбочке около кровати, на которой расположился непримечательный увлажнитель воздуха, и, дождавшись пока он придет в рабочее состояние, возвращается обратно на свое место. Писательница за это время подмечает то, как сильно стали дрожать кончики его пальцев при любом движении. — Приближается конец моей жизни. — глубже вдыхает новый поток воздуха, — Мне тридцать лет. И все эти годы я стремился лишь к одному — понять кто есть я, зачем я нужен здесь. Насколько позволяет мне моя память, еще будучи в младших классах меня без конца мучали эти вопросы. — Эмма тихо ставит чашку обратно на стол и вновь зажимает ручку меж пальцев, — Во сне это все выражается в виде этого темного пространства и многочисленных звезд. Их было тысячи или даже миллионы, но среди них моей задачей было найти лишь одну — себя. Иными словами, Проксиму Центавру. — Каким образом вы ее нашли? — чуть подрагивающим голосом спрашивает девушка, прекратив писать. — Она вспыхнула. Настолько ярко, что мне пришлось плотно зажмурить глаза и отвернуться. — он зарывается пальцами в пепельные волосы и так и застывает, усердно напрягая память, — А подойдя к ней и дотронувшись, все вокруг исчезло, но моей единственной реакцией была улыбка. Настоящая. — расслабляет руки и еле слышно добавляет, — После этого я проснулся. Эмма пробегается глазами по старым заметкам. Огромное количество слов обведенные в разные фигуры или подчеркнутые, неясные цифры, года, и полно сокращений — среди всего этого она искала лишь одно: перечеркнутое тонкой линией предложение: «В декабре две тысячи семнадцатого года Проксима Центавра за десять секунд увеличила свою яркость в тысячу раз, что является в десять раз ярче самых мощных солнечных вспышек в аналогичном диапазоне.» Переводит взгляд часы и замирает: конец ноября. Выдерживает недолгую паузу, после чего так и не оторвав взгляда от даты, произносит: — Значит ли это, что во сне вы нашли себя? — Да. — отвечает астроном, — Но после этого исчез. Вероятнее всего, это было отображение моей смерти. В палате повисает тишина, только в этот раз достаточно напряженная. Девушка медленно отрывается от часов, недолго задерживается на Тэхене и возвращает внимание обратно на блокнот: перечеркнутая запись больно режет глаза. — Книгу вы назвали подобным образом из-за вашей схожести, так ведь? — Так. Но дело не только в этом. — снова размышляет, — Будучи астрономом, большую часть своего времени я проводил за изучением этой звезды. Думаю, между нами действительно есть некая связь. — Определенно. — выдыхает Эмма. Говорить об этом, несмотря на внешнее спокойствие трудно. Смотреть на человека перед собой и понимать, что возможно это последняя встреча — более того. За их совместное время работы много чего изменилось в жизни девушки и сколько бы она не размышляла над этим, все склонялось к тому, что каждое это изменение имело связь с Тэхеном. Удивительно, по правде говоря. Писательница не может с уверенностью заявить о том, что она испытывает к нему некую привязанность, из-за которой принимать его смерть становится труднее, но и отрицать его влияние на свою жизнь — тоже. В душе есть оставленный им след. Большой и глубокий. — Если так подумать, — внезапно возобновляет обсуждение девушка, — вспышка звезды в вашем сне означала по большей части не смерть, — молодой ученый тут же направляет на нее внимательный взгляд, — а конец ваших поисков. Найденные ответы на вопросы. Тэхен, продолжающий прерывисто дышать в переплетенные между собой пальцы, отвечает не сразу. — Да, так и есть. Но я думаю, что на этой точке можно ошибочно предположить, что смысл моей жизни — это найти и познать самого себя, так как после этого звезда исчезает, но мое внутреннее «я» яро отрицает это. — он встает с кровати, тем самым разминая затекшие ноги и делает несколько шагов в сторону окна, — Это аналогично тому, что мы обсуждали ранее: если бы смыслом всего существования было познанием самого себя, то тогда смерть младенцев и врожденные отклонения не имеют никакого значения. — Но если взглянуть на это с другой стороны? — Эмма разворачивается корпусом к астроному и перекладывает распущенные волосы на одно плечо, чтобы те не закрывали взора, — Я в какой-то степени согласна с вами, но мы также должны учитывать, что возможно у каждого человека есть своя определенная мисия. Вы упоминали об этом раньше. — Возможно. — соглашается Ким, скрестив руки на груди, — Но миссия ни есть смысл, в противном случае все обратилось бы в хаос. Вопрос в том, действительно ли есть такая необходимость искать этот смысл? — Если учитывать то, что жизнь — это лишь небольшой отрезок чего-то глобального, то тогда да, в этом нет смысла. — девушка быстро добавляет запись на бумагу, — Но почему тогда после того, как вы нашли себя во сне, все обрывается? Снова тишина. Нарушают ее лишь те же самые звуки аппарата и ветра за окном, единственное, что изменилось — это появление легкого, едва уловимого стука капель дождя. Тэхен от этого не сдерживает мягкой улыбки и прикрывает глаза. Становится спокойнее. — Я нашел себя, но это был не тот же самый «я», который находился в поисках. Это была Проксима Центавра. — отбивая пальцами ритм дождя на плече, отвечает он, — Ким Тэхен, который жил в этом мире так и остался на том же месте, но звезда исчезла, как и все остальное. У них дальше свой путь. — «Я» к которому вы стремились, ни есть то же самое «я», который живет в этом мире. — проговаривает вслух свои мысли девушка, что заставляет молодого ученого вновь раскрыть глаза и развернуть свое лицо в ее сторону. Он долго смотрит на нее не отрывая взгляда, о чем-то размышляет несколько секунд, после чего хмыкает и не сдерживает едва заметной улыбки: — Замечательные слова. Тэхен никогда не сомневался в том, что встреча с определенными людьми — это не то, что подвластно обычному человеку. В их появлении есть необходимость, и смотря на Эмму, он окончательно убеждается в этом. Время на часах указывает на четыре часа дня, когда писательница после часового разговора накидывает на свои плечи пальто и осторожно закрывает за собой дверь палаты. Горький привкус после сказанного «До свидания» вместо привычного «До встречи» все еще неприятно оседает на языке, отдаваясь колкой болью в глубине души. Возможно, может стоило сказать иначе, но осознание того, что ни жизнь, ни время не находится под ее контролем, вынудило ее поступить таким образом, хоть внутри и теплилась надежда на еще одну встречу. — Прошу прощения. — Эмма внезапно разворачивается обратно в сторону палаты, тем самым останавливая подходящему к двери доктора. Та слегка пугается, но почти сразу же приходит в себя: выражение лица вновь приобретает спокойные черты, а губы накрывает сдержанная, но искренняя улыбка. — Чем могу помочь? — любезно интересуется доктор, из-за чего писательница чувствует, как к горлу подкатывает неприятный ком. Все-таки, это решение было спонтанным и морально подготовить себя к нему она не успела. — Я могу рассчитывать на следующую встречу? — голос на последнем слове невольно обрывается. А когда доктор, ответив на вопрос, кланяется и проходит во внутрь палаты, обрывается и ее улыбка на лице. Потому что единственным ее ответом был тяжелый вздох и отрицательное покачивание головой в стороны.***
«Я доволен тем, как прошла моя жизнь. Она была щедрой и дала мне многое. Можно ли ожидать большего? Со мной случалось, как правило, не то, чего я ожидал и на что рассчитывал. Многое сложилось бы иначе, если бы сам я был иным. Но случилось то, что должно было случиться, потому что я — это я. Многое из задуманного осуществилось, хотя не всегда это было к лучшему. Но все, что происходило, происходило самым естественным образом, как того хотела судьба. Я сожалею о многих совершенных из-за упрямства глупостях, но без него я не достиг бы своей цели. Потому мне и жаль, и не жаль. Я обманывался в людях и обманывался в самом себе. Люди помогли мне узнать удивительные вещи, сам же я достиг большего, чем ожидал. Я не пришел к какому бы то ни было, окончательному выводу — не могу до конца объяснить ни человеческую жизнь, ни самого человека. Чем я делался старше, тем меньше понимал, тем меньше знал самого себя. Я удивлен, я разочарован и я доволен собой. Я несчастен, подавлен и я с надеждой смотрю в будущее. Я — все это вместе, и мне не под силу сложить это воедино. Я не способен объяснить конечную пользу или бесполезность; мне не дано понять, в чем моя ценность и в чем ценность моей жизни. Я ни в чем не уверен. У меня нет определенных убеждений в отношении чего бы то ни было, нет и абсолютной уверенности. Я знаю только, что я родился и что существую, что меня несет этот поток. Я не могу знать, почему это так. И все же, несмотря на всю неуверенность, я чувствую некую прочность и последовательность в своем самостоянии и в своем бытии. Мир, в который мы пришли, не только грубый и жестокий, но и божественно прекрасный. Что берет верх — смысл или бессмысленность —зависит от темперамента. Если бессмысленность, то жизнь чем дальше, тем больше начинает постепенно терять всякое значение. Но мне кажется, это не так. Возможно, как всегда бывает с метафизическими вопросами, правда и там, и там: в жизни есть и то и другое — и смысл и бессмысленность, жизнь имеет смысл, и жизнь смысла не имеет. Я хочу надеяться, что смысл выиграет эту битву. Как сказал Лао-Цзы: «Все освещено кругом, только я один погружен во мрак», — именно это я чувствую сейчас, на вершине своих лет. Лао-Цзы пример человека высочайшего прозрения, он познал цену всему и в конце жизни вернулся к самому себе — к вечной непознаваемой сущности. Архетип старого, все повидавшего человека вечен. Он возникает на любой ступени развития интеллекта, и черты его всегда неизменны — и у старого крестьянина, и у великого философа Лао-Цзы. Это старость и это предел. Но окружающий меня мир все так же переполняет меня: растения и животные, облака и день с ночью, и самая вечность, заключенная в человеке. Чем больше во мне неуверенности, тем острее я ощущаю родство со всем, что есть вокруг. Теперь мне кажется, что отчуждение, которое так долго разделяло меня с миром, обратилось в меня самого, в мой внутренний мир, и я вдруг открыл, что никогда не знал самого себя.» Последняя точка в тексте отдается характерным постукиванием по клавиатуре. Эмма быстро пробегается взглядом по написанному тексту, делает это внимательно и осторожно, после чего устало, но в то же время облегченно выдыхает. Сворачивает окно с текстом, а следом прихлопывает крышку ноутбука. В руках — плотно сжатая флешка, в голове — пустота. Громкая. Вокруг как обычно полно людей: одни носятся с огромным количеством документацией, другие отчаянно пытаются сократить количество звонков, третьи просто наслаждаются беспрерывной болтовней — все, в принципе, как обычно. Меняется лишь только взгляд девушки на все это. По коридору разносится довольно громкое постукивание каблуков и звон ключей болтающихся на кончиках пальцев — типичные два признака, по которым можно понять, что рабочий день Эммы Ли подходит к концу. Шаг ее не быстрый, скорее всего наоборот, гораздо медленнее того, что бывает обычно. Она осторожно стряхивает зацепившуюся за ткань рубашки тонкую нить и, предварительно постучав в дверь, проходит в кабинет. Эдвард, увидев свою подругу, невольно расплывается в улыбке. Все же смотреть на расслабленную девушку гораздо приятнее, нежели на ее вечную спешку и напряжение. — Проксима Центавра. — без лишних слов произносит она, протягивая другу чуть нагревшуюся от тепла ее рук флешку. Льюис, недолго задержав взгляд на писательнице, принимает вещь и замирает. — Все-таки дописала. — голос его стихает, на что Эмма молча кивает. Двести страниц. Эдвард быстро перелистывает содержимое и изредка кивает, подмечая про себя некоторые детали, а после, добравшись до последней, снова останавливает движения. — Наконец-то мир узнает о нем. — выходит практически шепотом. Слова тяжело оседают внутри. — Два года назад Проксима Центавра создала самую яркую вспышку за всю свою историю. — поправляя на плече сумку, произносит Эмма, — Возможно, пришло ее время засиять еще раз. Ярко улыбается напоследок, а после разворачивается и покидает кабинет. Пора дать миру снова услышать о себе.
