ann & elizabeth

      Девять чертовых лет Дженна убеждает себя, что Дема является её пристанищем.       Еженедельные «партии» повстанцев с кричащим имперским желтым во взгляде (как жаль, что яркие факелы погаснут по утру). Душащие расстрелы мужчин, женщин и детей, что хотят лишь свободы. Их глушащие крики, сопровождающие бегство души. Свинцовые (попадая в легкие, свинец разносится по всему телу и скапливается в костях, убивая единственные корабли, что находятся на плаву) проповеди епископов, струящие грязную воду и льющие ядовитый дождь.       Они веселятся, но нам не смешно.       Девушка держит палец на спусковом крючке каждый мрачный день, но в её комнату по прежнему пробивается свет.       Маленькие кусочки внутреннего острова, что не были покрыты двухслойным льдом сдавленно протестовали, но Дженна давала молчаливое согласие на происходящее насилие.

***

      Ночь, предшествующая началу новой главы.       Девушка получила приказ сопроводить некую Энн Райан в камеру для «особо опасных». Более жестокие условия для тех, кто не поддался религии, плодящей прострацию |1| и для тех, кто отказался перекрасить черепную коробку в кованное железо.       Элизабет Блэк впервые не была готова спустить серебряную пулю в бандита этой ночью. Телохранитель была пленницей лишь своих мыслей и фантазий, что становятся всё более безумней. Она была пленницей одного лишь взгляда Энн Райан, но не Холодной войны |2|.       Взгляда, захлёстнутого солнечным оттенком и грозящимся предать огню всех, кто с корнем вырывал внутрилегочный сад, который мы высаживали ценой здравого разума. Всех врачевателей Демы, что локализировали сорняки отступничества от самих себя в черепных коробках людей.       В ней проснулась та, кем она была девять чертовых лет назад. Та сумасшедшая Дженна, готовая на неистовые поступки. Дженна, готовая гореть на лунном свете и захлебываться в цинковой лаве.       Она поспешно сошла с ума, и это заменило прицел у виска. С пепельных волос по израненные ступни Дженна отдалась фантазиям и желаниям. Думала о том, что заперто днём. Ставила цели и готовилась идти к ним втайне от всех. Но утром… Утром всё казалось неправильным и предвещающим продолжение кошмара.       Элизабет Блэк, что отнимала жизни по приказу, служила самому дьяволу, стерла из памяти самое дорогое, вот-вот начнет царапать глубокие бетонные стены от желания романтизировать эти светло-карие глаза Энн, оставляющие других без воздуха, рассказывающие историю о тех, кем они дорожили, но потеряли. Глаза невозможного душащего цвета розового дерева, единственного, которое выстоит при диком пожаре и не поддастся пламени. Карие терракотовые глаза с отчетливым вкусом высокого риска и перца чили. И карий взгляд. Взгляд с историей Помпей, выпрыскивающий последнее предупреждение о том, что даже без оружия разум мятежников столь опасен, как ручные гранаты.

***

      Энн Райан порядком заебала непрерывная дрожь. Сухая кожа, что приобрела оттенок ржавой вазы, совсем не такая, какой бы описали человеческую оболочку восхваляемые поэты, слишком часто содрогалась от мурашек. Целый табун, бегло проходящийся по каждому сантиметру тела.       Именно в такие мгновения, когда за решеткой хлещет вода цвета волшебной синей страны, о который мы наслышаны от матерей, читающих средиземноморские сказки, отравляющая жидкость заливается так глубоко, накапливая никотин, мы думаем, что солнце никогда не взойдет вновь. Не подарит упущенное тепло.       Как жаль, что детские рассказы не предупреждают об губящем лазурном дожде, превращающимся в чернильное цунами, которое не позволит наскрести на бумаги самые последние слова.       Что заебало Райан больше, чем мурашки? Она не знала, какого оттенка Блэк, та самая, что переняла «эстафету» мятежного огня во взгляде.       Элизабет Блэк — метиска раздражительно-спокойной валерьяны, сладкого дикого винограда, послевкусие которого заставляет болезненно скрутить живот и фиолетового бархата, такого опьяняющего гелиотропного, что хочется касаться, касаться, касаться…       Загадочная и с небольшой тенью вокруг глаз. Настолько скрытная, что все сразу отрешат своё мнение «плохая».       Однако только не Райан. Она копнула чуть глубже лавандовых глаз и заметила впечатляющий набор шрамов, которые рассказывают обо всём, через что пришлось пройти Элизабет Блэк.

Возможно ли слияние созвездий?..

***

      Два с половиной часа Энн и Элизабет затаиваются в окопах.       Сто пятьдесят минут их тела согревают друг друга.       Восемь тысяч секунд луна светит только для них.       Через девять чертовых лет Дженна дописала свой кошмар, стерла следы и навсегда покинула клетку.       Энн и Элизабет плюнули судьбе в лицо.       Энн и Элизабет сплели вечность из мгновений.       Энн и Элизабет горели, но не обратились в пепел.       Одновременно с разрушительной войной цвела жизнь, но только за пределами Демы. С неба беспорядочно падали звезды, луна не назойливо освещала местность, высокая полевая трава блестела предрассветной мглой, а в воздухе царила пастельно пергаментная тишина, которая вскоре рассеялась хриплым голосом Энн.       — Кто-то однажды сказал мне, что падающие звёзды — это на самом деле просто ангелы, выкидывающие свои сигареты, пока Бог не заметил, что они курят.       — Всегда знала, что я ангел.       — Ты демон. Довольно таки притягивающий демон.       — И безумно горячий?       — И безумно горячий.       — Тогда сойдет.       Удивительно, как легко даются разговоры, флирт и прочее дерьмо, когда над обоими нависла угроза конца.       Это играет им на руку.

***

      — Мне холодно, обними меня, ну или подожги, тоже сойдёт.       Провинциальный синий ветер спорадически атаковал, грозясь унести волосы девушек вслед за собой. Дебора чувствует надвигающуюся дрожь.       Дженна касается угловатого плеча Энн, словно солнцем, что жжёт висок. Язык перекрывает металлический вкус потрескавшихся губ, а руки поспешно украшают шею, ключицы и бедра. Райан целует Блэк так долго, что посиневшие на морозе губы окрашиваются в густой вишневый.       Они делают лишь то, от чего в груди пылает красной паприкой.       — Ты сожгла меня.       Звучит вызов от Дебс.       — Иногда нужно гореть, чтобы сиять.       Не отступает и Дженн.       — Мы уничтожим их.       — Уничтожим.       Энн и Элизабет сожгли все мосты, они бегут в закат по раскалённым углям.       Даже самый убийственный закат подходит к концу и сменяется на рассвет.       За девять чертовых секунд поцелуя с Райан, Дженна осознала — Дема никогда не являлась её пристанищем.