Вдвоем мы не замерзнем никогда

      Со всем можно свыкнуться. Ну или хотя бы принять, как должное, как свою бытность, хотя бы на какой-то отрезок времени, особенно если знаешь, что он конечен. Со всем, даже с самым страшным, потому что пока ничего не кончено — еще есть шанс.       Наверное, какой-нибудь водник долго бы журчал, рассуждая о том, что человек может сжиться со всем, что уже выведены закономерности, по которым это происходит, и всё расписано в каком-нибудь дико тоскливом трехтомнике — а то и пятитомнике, водники всегда любили рассуждать с размахом. И, конечно, он бы запнулся, если бы его спросили об огневиках. Потому что даже дети знают: Огонь не может смириться, это не в его природе. Заставь огневика смириться — и он медленно угаснет, потеряв самое важное. Самого себя.       Именно поэтому Белый свыкся со своей слепотой, но не смирился. Как не смирился со словами лекарей, твердивших, что Яр делает глупость, что нужно прекратить мучить Кречета, заживить наконец его раны, и... Заставить его смириться со своей ущербностью? Да никогда! И Белый огрызался на них, делая это вместо усталого Яра, защищая его, как мог. И чем дальше, тем больше выматывался этим так, что на себя сил не хватало.       И... как-то свыкся. Привык к своей слепоте, к темному полотну, на котором ткали образы лишь языки огня. Привык настолько, что это даже перестало раздражать, вызывая скорее усталое недоумение, если попадал в незнакомое место. Но в этих случаях можно было положиться на Керса, ладонь которого неизменно оказывалась под пальцами, стоило замяться, ища правильный путь.       Но он всё равно надеялся и верил. Даже больше верил, яростно, безоговорочно верил этому мелкому удэши, мальчишке, который пообещал вылечить их обоих. Верил, вкладывая в это всё свое пламя, всё свое стремление, верил, пока своими руками не прикоснулся к руке Кречета, не ощупал мягкую-мягкую, будто у младенца, кожу. И огню, который весь уходил в эту веру, внезапно стало некуда пылать.       Нет, Белый верил Яру, верил теперь безоговорочно: вот отлежится и исцелит ему глаза, как обещал. И пусть хоть неделю, хоть две отлеживается — сколько угодно, он будет ждать! Но, Стихии, кто бы знал, что это будет так мучительно... Что он будет ходить по комнате, до кровоподтеков сбивая ноги об угол кровати, кружить, словно загнанный зверь, потому что от облегчения и радости — брат жив, с братом всё хорошо! — хотелось орать и лететь вперед, выплескивая лишнее пламя, а никакой возможности не было. Короткие вылазки в город не спасали, только раззадоривали, и Белый чувствовал себя застоявшимся жеребцом, который уже готов разбить копытами стойло, лишь бы выбраться на волю.       Спас, как всегда, Керс.       Поначалу он пытался сидеть рядом, отвлекать разговорами, потом перешел к более решительным действиям, и поначалу даже казалось, что они помогают: по крайней мере, выбираясь из разворошенной кровати, Белый какое-то время чувствовал себя относительно спокойно. Но потом огонь внутри разгорался — и он снова не знал, куда себя деть. Нельзя же было проводить в кровати сутки напролет, он, может, и огневик, но не двужильный же земляной! А на такое и у них сил не хватит. Разве что у удэши вроде Фарата.       К тому же, внизу, в мастерской, по-прежнему шла работа, и днями Белый старался, сцепив зубы, не шуметь, жалея, что не может спуститься и поучаствовать. Да, конечно, посидеть, почесать язык он мог, работники с удовольствием отвлеклись бы, пересказывая ему последние новости... Но это казалось почти унизительным. А потому в мастерской уже привычно заправлял Керс, то и дело срываясь наверх, проверить, как там его нэх.       На третий день его терпение лопнуло, и он пообещал Белому, что ночью возьмется за него всерьез. Тот был только рад, остаток дня проведя в томительном ожидании, которое казалось хоть каким-то приложением сил. Плел на ощупь плетенку из кожаных шнурков, расплетал, снова плел, пытаясь завертеть узор посложнее, и за этим занятием как-то дождался, пока шум внизу стих и послышались шаги поднимавшегося по лестнице Керса. Слух из-за слепоты обострился почти болезненно, и Белый поднялся навстречу, когда почувствовал движение воздуха от бесшумно раскрывшейся двери. Потянулся, пытаясь поймать, притянуть к себе...       — Нет, — коротко сказал-протрещал Керс.       — Но...       Горячие пальцы сжали его запястья, отводя руки в сторону.       — Не шевелись.       Сглотнув, Белый замер, закрыл глаза, хотя это ничего и не значило, застыл, стараясь угадать, что будет дальше. Он доверял Керсу безоговорочно, но все равно вздрогнул, когда тот принялся расстегивать мелкие пуговицы сорочки, деловито потянув её с плеч. Так же деловито он избавил Белого от всей остальной одежды, позволив опереться, когда тот переступал, выпутывая ноги из штанин, и наконец отступил, оставляя его стоять так посреди комнаты, обнаженного и ничего не понимающего.       — Керс? — позвал Белый, когда молчание затянулось.       Происходящее напоминало ему совсем недавнее, когда он сам так же велел Керсу замереть и понял, что тот — его, весь, до самого конца. Молния, внезапно упавшая в руки, послушная, не обжигающая... Но что Керс хотел сказать этим сейчас? Когда всё было вполне привычно и именно он вел в их странной паре?       За спиной зашуршало, потом на лопатки легли горячие ладони, и Белый невольно выгнулся, подался назад, стараясь продлить прикосновение. И коротко выдохнул, когда Керс прижался всем телом, обжигая до сдавленного шипения.       — Откройся, — сказал он, и Белый послушался.       Раскрываться навстречу его огню было привычно. Белый запрокинул голову, чувствуя, как смешивается их пламя, как его белоснежный огонь и вспышки молний Керса порождают что-то новое, яркое и обжигающее. Наверное, у него было имя, но Белый его не знал. Просто понимал, что это даже не огонь... Это что-то другое, родственное ему так же, как молнии Керса — но в то же время иное, которое пока никто не смог опознать.       Он настолько погрузился в свои ощущения, что не сразу осознал: Керса нет, сзади больше никто не стоит. И тут же, ударом под дых: Керс в считанные мгновения очутился везде, окутывая всем собой, касаясь обнаженной кожи язычками пламени так, что Белый со стоном рухнул на колени, едва успев выставить руки и отбив ладони о внезапно бросившийся навстречу пол.       В прошлый раз это было иначе. В прошлый раз они слились для боя, и хотя Огонь ставшего Стихией удэши огладил тело чувственно, но не настолько же! К тому же, тогда мешала одежда, другие нэх и удэши вокруг, осознание, куда и зачем они все сейчас отправятся... Тогда эйфория слияния длилась считанные секунды, а после Керс собрался и обуздал свою силу. Сейчас ему не мешало ничто.       Белый пылал, пылал во всех смыслах, потому что это было неописуемо: его ласкало со всех сторон разом, он чувствовал, как мечутся по коже язычки огня, то до сладкой дрожи почти обжигая чувствительные места, то отступая, и тогда их обдавало кажущимся ледяным воздухом, заставляя вздрагивать всем телом. Белый не знал, на чем сосредоточиться, не понимал, что делать, только раскачивался из стороны в сторону, будто это могло помочь продлить прикосновения, которых было слишком много. Он не мог даже ни на что отвлечься, в ушах стоял один смех-треск, а привычную черноту затянуло сплошной огненной пеленой, вглядывайся, не вглядывайся — не угадаешь. И он с криком рухнул грудью на пол, когда по разгоряченной коже хлестнул слабый разряд, руки просто подогнулись от внезапно накатившей слабости.       От Керса, который не спешил открывать свои чувства, долетело ощущение тревоги, на что Белый раскрылся окончательно, распахивая перед удэши сознание, в котором не было даже отголосков боли. Только удовольствие. И закричал: пламя собралось комком, окутывая его плоть, а по мокрой от пота, сразу заледеневшей спине побежали искорки, отдаваясь где-то в позвоночнике, поднимаясь жаркой волной к затылку и потоком устремляясь вниз.       Это было настолько хорошо, что казалось почти невыносимым. Какой-то частью сознания, еще цепляющейся за реальность, Белый осознавал: попади крохотная молния не туда, и он будет выть уже далеко не от удовольствия. Но Керс... Керс не стал бы затевать всё это, если бы не был абсолютно уверен. Если бы не знал, что сможет оправдать доверие. И Белый растворился в ощущениях окончательно, забыв обо всем, забывая даже дышать, уже не чувствуя жесткого пола под собой, только обжигающие прикосновения огня и молний. Он весь превратился в осязание, он не осознавал, что кричит, хрипит, срывая горло, потому что невозможно было молчать, не выплескивая хоть как-то, невозможно было не биться, пытаясь подставиться всему и разом — и не выгнуться, когда разряд прошил уже и изнутри, заставляя упереться затылком в пол, напрягая все мышцы одновременно.       Это длилось и длилось, огонь облизывал кожу, высушивая пот, и Белому начало казаться, что так будет всегда, что он вечность проведет на самом пике удовольствия... Пока он не взлетел еще выше, и огонь с такой же жадностью не слизнул семя, с таким протяжным гулом, что Белый уже не мог различить, где он, а где стук крови в висках.       Холод навалился со всех сторон разом, даже деревянный пол показался ледяным. А потом в него вжало, снова грудью: Керс при общей худобе в такие моменты почему-то казался весом с роллер, так же придавливал, грубо и неумолимо. Белый только выгнулся навстречу, вскинул бедра, в последних отголосках слияния ощущая жгучую жажду — и пытаясь унять её хоть так.       Керсу хватило пары движений, проехаться едва не раскаленной плотью между ягодиц — и выплеснуться на поясницу настоящей лавой. И тут же рухнуть сверху, тяжело, загнанно дыша. Огонь нехотя успокаивался, унимался, укладываясь в их телах сыто и довольно. На какое-то время он выбрал всё топливо... И Белый понадеялся, что этого хватит до момента, когда Яр сможет вернуть ему зрение. Потому что в следующий раз ему хотелось видеть всё.       А пока он только вывернулся, переворачиваясь на бок, и обнял расслабленно обмякшего Керса, понимая, что до кровати просто не доползет и его тем более не дотащит. Но и пусть. Вдвоем они нигде и никогда не замерзнут.