Вода солнечная

      Площадь стояла, залитая темнотой.       Где-то там, над окружающими площадь домами, приглушенным заревом сияли городские огни, где-то там, наверху, неярко синело вечернее небо. Но здесь — лишь черный провал, лишь изредка поблескивающие в темноте глаза да слитное, одно на всех, дыхание.       И эта темнота — густая, гулкая, странно объединяла. Заставляла вставать плечом к плечу, сжимать руки тех, с кем пришли сюда, тех, кто был рядом и так же ждал, вглядывался вперед. Туда, где должна была таиться в ней сцена. Где всё должно было начаться.       И оно началось.       Негромко стукнуло: ударил по помосту посох, высекая искры. Они рассыпались во все стороны, разгораясь неярким ковром и выхватывая из темноты фигуру вышедшего на сцену нэх.       Он был странным, этот нэх. Полуобнаженным, с огромной копной ничем не прихваченных волос. Горел в его глазах отраженный огонь, пылал двумя огоньками под густыми бровями. Он был странным. Диким, неимоверно древним — и абсолютно правильным, роднящимся с окружающей его темнотой. Он не боялся её — он жил в ней. Разрывал её светом горящих всё ярче искр. Дышал ею.       Глухо зарокотали барабаны, где-то там, в глубине тьмы. Вскинув посох над головой, нэх гортанно закричал — и россыпь искр взвилась ярким пламенем, ослепляя, заставляя отводить взгляды, прикрывать ладонями лица. Но кто не отвернулся, кто смотрел, широко распахнув глаза, увидел: из пламени ринулись... звери.       Огромные пещерные медведи и мохнатые длиннолапые рыси, поджарые хищно скалящиеся волки и взрезающие воздух острыми крыльями орлы. Они вобрали в себя всё разлитое по помосту пламя, впитали и стояли теперь рядом с нэх, гордые и свободные. Не помощники — друзья его. А нэх, на плечо которого приземлился орел, глянул внимательно — и хлопнул в ладони. И огонь погас, будто и не было. Сцену опять затопила темнота, лишь рокотали так и не смолкшие барабаны.       Звук накатывал волнами, разбивался о стены домов, возвращаясь обратно далеким рокотом, шумом шагов. Неярко вспыхнувшие огни освещали идущего по сцене нэх, и вместе с его шагами текла перед зрителями жизнь. Жизнь древнего мага, такая же странная и непривычная, как укутывавшие его бедра шкуры. Жизнь, подчиненная таким знакомым — и в то же время непривычным правилам. Треску пламени, перестуку амулетов, скупым жестам идущих ему навстречу людей. Они рождались из пламени, эти образы, и таяли в нем же, длинной вереницей, бесконечной и в то же время четко отмеренной самими Стихиями.       Ему не было нужды спешить, древнему нэх, и зрители невольно тоже расслаблялись. Смеялись и горевали вместе с ним, делили заботы и тяжесть невзгод. Улыбались, когда выходили из пламени звери, помогая своему другу, кричали, стремясь поддержать и подсказать. И затихли, когда во второй раз по хлопку ладоней вернулась темнота. Даже барабаны смолкли.       Повисшую тишину разорвал удар грома.       С оглушительным треском обрушилась на помост молния, и от её огня родились первые зыбкие образы. Или она и стала тем огнем, что родил их? Но плясали по чернеющим пустотой ветвям деревьев языки пламени, и шел через лесной пожар нэх, сурово хмуря брови. Потому что прыгал, метался за горящими стволами зыбкий силуэт, сотканный из яростного небесного огня, хохотал, вскидывая руки — и всё новые и новые молнии падали на горящий лес. Он бы и всё небо на лес обрушил, этот охваченный веселым безумием удэши, если бы сучковатый посох нэх не упал ему на загривок. А потом еще раз. И еще, для порядку.       Ох, как он взвился, этот удэши! Как взревел, заискрил, молниями окутываясь! Да только дубовый посох сильнее молнии оказался. От души нэх им удэши охаживал, кричал, грозился кулаком. Присмирел удэши. К тому, что пытался ему нэх сказать, прислушался. И перестало греметь в небе, перестали жалить помост злые молнии. Тише рокотали барабаны, спокойней, и брели по догорающему лесу нэх и удэши, тихо разговаривая о чем-то. А брошенный посох, свое дело сделавший, мерно тлел углем за их спинами, постепенно в темноте пропадая. Вот уже последние угольки едва-едва алеют...       Обернулся нэх, на зрителей хитро глянул. Поднял руки — и звонко в ладоши хлопнул. И темнота хлынула со всех сторон, угли гася.       Ну а потом и обычные фонари медленно разгорелись, давая понять, что представление окончено. Илора шумно выдохнула и принялась потихоньку проталкиваться к сцене, пробираясь через медленно клубящуюся на площади толпу. Люди возбужденно переговаривались, смеялись, сотканные из пламени картины еще стояли перед глазами, не желая истаивать. После представлений Раиса всегда так было, умел он создавать образы, западающие в душу. Но сегодня — сам себя переплюнул!       Большая часть людей постепенно расходилась, утекала в переулки, когда Илора, украдкой оглянувшись, нырнула за сцену. Не то чтобы она смущалась... Но зачем привлекать внимание к неприметной двери? За ней был темный коридор, по которому Илора шла почти на ощупь, считая повороты. Здание под нужды артистов получилось выделить только такое, излишне запутанное, с множеством крохотных комнатушек, и Илора надеялась, что с первого раза найдет нужную, ни на кого не наткнувшись. Хотелось донести свой восторг, свое восхищение, не расплескав их по дороге пустыми разговорами: кто, зачем, куда идет. Находиться-то тут она имела полное право, но всё же.       Повезло. В крохотной комнате неярко горела настольная лампа, даря уютную полутьму, отдых для уставших от пляски пламени глаз. Раис полулежал в кресле, запрокинув голову. Он даже не переоделся, наверное, просто не хватило сил. Илора каждый раз восхищалась и ужасалась: ну как, как так он умудряется выплескиваться до донышка, до последней капли, отдавая зрителям всего себя без остатка?       Тихо прикрыв за собой дверь, она подошла и села на подлокотник, погладив Раиса по влажным волосам. Парик он все-таки снял, тот лежал на столе возле лампы грудой неопределенных очертаний.       — Это было потрясающе. Из какого удэши ты такую историю вытряс?       — Из Керса, конечно, — Раис приоткрыл глаза. — Вернее, стариной тряс Фарат, а я внимательно слушал возмущенные вопли яскравки.       Илора прыснула: ну конечно, а кем еще мог быть так старательно приласканный посохом удэши?       — Ты герой, такое пережить! — посочувствовала она, прекрасно зная, как умеет возмущаться самоуправством побратима Керс.       — Угум... — согласился Раис, переворачиваясь на бок, обнимая её одной рукой и утыкаясь носом в бедро.       Илора не протестовала. Знала: ему это сейчас самый лучший отдых, напиться, наглотаться её теплой воды. Затем и пришла, затем легкомысленное платье надела, из строгой участницы Совета и приличной матери превращаясь в растрепанную девчонку, как в первый раз глядящую на любимого. И терпения у этой девчонки не было ну ни капли. Да и как терпеть, когда внутри подаренный им огонь так и плещет, а кожу горячее дыхание обжигает?       — Раис...       Он поднял голову, взглянул — и почти стек с кресла. Стоять едва мог, только и у Илоры ноги подогнулись, когда к стене подтолкнул, на колени рядом опускаясь.       А юбку она все-таки надела не зря. Эта мысль мелькнула и пропала, когда ловкие пальцы фокусника пробежались щекотными касаниями по щиколотке, скользнули под тонкую ткань, задирая её всё выше и выше. С бельем Раис и вовсе возиться не стал, сдвинул в сторону, тут же припадая губами.       Тихонько вскрикнув, Илора зажала себе рот ладонью. Только еще не хватало, чтобы кто-нибудь вошел! Хоть бы все уже на площади были, со сцены всё убирали, а не к усталому фокуснику лезли! А потом она думать обо всяких не к месту лезущих в голову глупостях перестала. Не до того было, тут бы ладонь не прикусить, потому что Раис будто действительно задался целью выпить её, вылизать всю, и язык у него был ничуть не менее ловок, чем пальцы. Те тоже не отставали, руки Раиса всё никак не могли найти себе места, то оглаживая бедра, то подхватывая под ягодицы или заставляя выгнуться, раздвигая ноги еще шире и упираясь лопатками в стену.       Казалось бы: сколько лет вместе. Казалось бы: троих детей ему уже родила. А всё равно не приедалось, каждый раз как первый был, каждый раз оба с ума сходили, что она, что он. Как два сосуда, по которым воду туда-сюда переливают, то один заполняя, то другой. Сейчас вот Раис в последний раз огладил дрожащие бедра, поднял голову, облизывая влажные губы. Илору ему приходилось придерживать — та едва стояла, ноги не держали.       — Вода ты моя солнечная, — хрипло выдохнул Раис, обнимая и утыкаясь лбом в живот.       Илора слабо улыбнулась в ответ, гладя его по голове. Не нужны ей были никакие браслеты и свадебные клятвы, ничего не нужно было. Только это странное зеленое пламя, которое так чудесно было поить своей водой.