Дедушка

      В любом старом доме есть место, куда складывают вещи. Те, которые по каким-то причинам пришли в негодность, но жаль выкидывать, завещанное потомкам, но так и не использованное, памятное, но не слишком дорогое или совсем не предназначенное для чужаков наследие семьи... Если же дом — не просто дом, а целый замок, то такое место тоже будет большим, и вещей в нём будет много.       Старому креслу среди этих вещей было самое место. Потрепанное, с протертой кожаной обивкой, оно стояло на двух массивных колёсах вместо ножек. Механизм от времени сломался, и теперь сдвинуть его с места можно было разве что волоком. Впрочем, сидящего в кресле мужчину это устраивало. Он был под стать дряхлой, но ещё крепкой мебели: огромный, кряжистый, с наполовину припорошенными пепельной сединой рыжими волосами и изборожденным морщинами лицом, хмурым и неулыбчивым. Скорее уж он привык кривиться, глядя исподлобья, этот мужчина.       — Опять у деда сердце болит, — еле слышно вздохнула заглянувшая в комнату Яла.       — Может, и не надо тогда?..       — Надо, Окаш! Чтобы я тебя — и с дедом до свадьбы не познакомила? — Яла упрямо тряхнула головой, вцепилась в запястье мнущегося рядом с ней юноши и потащила его в комнату.       Окаш только сдавленно охнул: хватка у Ялы была что характер — железная! А ведь девчонка же, пусть и крепко сбитая. Кровь земли, вся в предков, того и гляди из завалов булаву Кайсы Мудрой выудит — и как пойдёт размахивать! Но за это, в том числе, Окаш её и любил.       Сидящий в кресле на их появление сначала не среагировал. Смотрел в одну точку, устало уронив руки на подлокотники, и вздрогнул, только когда Яла позвала:       — Деда... Может, за отваром сбегать?       — Не нужно, — нехотя качнул головой он. — Что ты хотела?       — Вот! — она дернула Окаша за руку, подтянув ближе. — Знакомьтесь, деда, это Окаш Тарнор, мой жених. Окаш, это мой дед, Ткеш.       — Здравствуйте, — неуверенно пробормотал Окаш.       Уж на что он был парень не робкий, знакомство с родителями невесты выдержал достойно, а под взглядом Ткеша ему всё равно было неуютно до крайности. Оно и понятно: удэши! Да ещё и Кровь земли. Такой кого хочешь одним взглядом в каменный пол по самую маковку вобьет. Но Окаш почему-то пока ещё стоял прямо и не спешил проваливаться в расплавившийся камень. Просто было очень неуютно.       — Земля? — взгляд старого удэши чуть смягчился. — Хорошо. В мастерских помощь будет. И огню Ялы подмога.       Яла аж разулыбалась, поняв, что дед на её выбор не ругается. А опасалась, и было от чего: обоим всего по девятнадцать, только-только обучение нэх закончили, рано вроде ещё о замужестве думать, а вот... Сложилось, сыгралось. Сошлись два одиночества: угрюмый даже по меркам земляных Окаш и она, упрямица, каких поискать. А всего-то и надо было, что друг друга чуть-чуть понять, а потом не оторвать стало, как учителя в пару поставили.       — Я буду стараться, — заверил Ткеша Окаш.       — Вижу... Идите уж.       Наклонившись, Яла быстро чмокнула деда в жесткую от бороды щеку и ушла так же, как появилась, утягивая избранника следом. Ткеш смотрел на закрывшуюся дверь какое-то время, потом снова отвернулся.       Да, болело сердце. Только никакой отвар в его случае не поможет, не телесная это боль. Плоть удэши — она иным законам, нежели у людей, подчиняется, пусть, казалось бы, и едят они, и спят. Плоть удэши — это их сила, и ранить её могут или другие старшие дети Стихий, или злой умысел, силу искореживший. Так было с Фаратом. Так... Вернее, почти так случилось с ним самим.       Ткеш снова положил руки на подлокотники, вытертые многими касаниями. Он помнил всё. Помнил, как дремал под старым замком, присматривая за породнившимися с этой землей нэх, помнил, как задрожала земля. То Фарат бился от боли, а Керс пытался исцелить раны побратима. Кровь земли, раскаленная лава, хлынула к поверхности — и закричал уже он сам, потому что из груди рвали сердце. Второй раз.       Оно и сейчас билось неровно временами, заставляло кривиться от боли. Люди видели вулкан, косым огарком возвышающийся над лесом. Ткеш видел прорыв и смешение Стихий, не убившее его только потому, что был отчасти родственен Земле. Но это была тяжелая рана, отправившая его в глубокий сон, из которого и Янтор едва сумел дозваться.       Нет, он не злился. Ни на Чемса — руки невольно чуть сжались на подлокотниках, — ни на того молоденького нэх... Как его звали-то? Ткеш уже и не помнил. Слишком ярился тогда, чуть не убил мальчишку. Рука не поднялась, помешало осознание, что перед ним ребенок — ему ведь и двух десятков лет не было — и насильно влитая в его силу кровь нового рода. Возможно, оно и к лучшему. Глядя на мир нынешний, Ткеш лишь качал головой, удивляясь, как оно всё повернулось. К добру, наверное. Но сердце болело до сих пор.       Иногда он думал: а не уснуть ли снова? Ведь когда-нибудь закроется рана на теле земли, вулкан осыплется грудой старых камней, а лава уйдет туда, где ей положено быть. И тогда не придется каждый раз морщиться, вставая, подволакивать ногу первые несколько шагов, замирать, пережидая приступ, стоит только потянуться к силе.       Но только иногда. А пока Ткеш жил, присматривался к новому миру. Неизменно по утрам уходил в сталеплавильные мастерские — своими ногами, не полагаясь на ни технику, ни на что иное. Внимательно слушал мастеров, рассказывавших, как сейчас дела делают, растирал между пальцев капли металла, вслушиваясь в его звучание. И пусть кололо сердце, но вид раскаленных потоков, текущих по желобам, радовал неизменно. Ему нравилось узнавать новое, рассказывать мастерам о старых приемах, раз уж не мог помочь ничем иным. Даже когда Ворчуна воевать шли — и то не смог взять в руки старый молот, помог лишь советом.       Вечерами он сидел за столом вместе с многочисленным семейством. Кровь земли не стремилась разъезжаться из родового замка, скорее, наоборот. Отучившись, молодежь возвращалась работать на семейном предприятии, зачастую приводила супругов, как Яла. Ткеш находил этот обычай умиротворяюще правильным. Точно таким же, как отношение рода Крови земли к нему, может и не предку, но родному по силе удэши, тому, чьи земли они берегли уже который десяток поколений.       В замке Крови земли Ткеш был именно что дедом. Строгим, суровым, которого не стоит тревожить лишний раз, но к которому можно обратиться за советом, посидеть рядом, грея и греясь, как любила Яла, а то и забраться на колени — если малый возраст позволяет — и сидеть, слушая мамину сказку, пока не сморит сон. Дедом, которого любили и о котором заботились, пусть даже забота часто выражалась в стакане горького отвара, который, как почему-то верили все вокруг, может помочь от сердца. Ткеш уже даже и не спорил.       Не спорил он и тем утром. Сердце тянуло особенно пакостно, с самого рассвета, так что поставленный кем-то около тарелки стакан помог хотя бы отвлечься. Поморщившись от горечи, Ткеш принялся растирать грудь.       — Может быть, хоть сегодня на машине? — сочувственно спросил Тормал, остановившись рядом. — Я как раз в мастерские еду.       — Что я уже и пройтись не могу? — заворчал Ткеш. — Наоборот, полегче ста...       Сердце толкнулось особенно сильно — и пропустило удар.       — Дед? — раздалось над ухом встревоженно. — Дед!       Ткеш сполз с лавки на пол, будто старые стылые камни могли помочь. В груди не сердце билось — ворочалось что-то, трепыхалось исступленно. Он только и смог хрипануть:       — Вул... кан!.. — а после и вовсе язык от боли отнялся.       Что-то происходило там, на старом вулкане, что-то, заставлявшее удэши хрипеть, корчась на полу, сбрасывая тянувшиеся помочь руки. Да и чем они могли помочь, нэх? Это других удэши звать надо — и полетел огненный вестник к Кае, кто-то побежал к телефону, вызванивать Фарата. Только время утекало сквозь пальцы. Ткеш уже и не дергался — лежал, часто дыша, безвольно уронив голову на чьи-то колени.       И, вот странно — боль потихоньку уходила. Сначала сильная, только что рвавшая грудь. Потом — застарелая, к которой привык уже за столько столетий. Сердце билось ровно и спокойно, будто так было всегда.       Неловко упершись рукой, Ткеш все-таки сел.       — Дед? Ты в порядке? Что случилось? — Тормал стоял рядом на коленях, заглядывал в лицо.       А Ткеш молчал. Вслушивался, пытался понять, в чем дело. И, побледнев, с места рванул огненным путем туда, где больше не ворочалась сонно подступавшая к поверхности лава.       Вулкана не было. Он больше не высился над лесом, и лишь каменное пятно напоминало о его существовании. Год-другой пройдет, нанесет ветром земли, травы укоренятся в трещинах, а там и кустарник разрастется, молоденькие деревца — и не останется в памяти леса ничего. Но то позже. А пока — каменное пятно, на краю которого лежали, вцепившись друг в друга, двое.       Подбежавший Ткеш сжал ледяные ладошки Ялы в своих, пытаясь согреть, передать хоть немного сил, подтащил их с Окашем к себе, держа ускользающий огонь. Никогда целителем не был, не знал и не умел, но сейчас держал, раздувал едва теплящиеся огоньки жизней, не давая затухнуть совсем. Они ведь до дна выложились, почти сгорели, его, старика, спасти пытаясь... И как только додумались? Это Яла наверняка, ведь вертелась всё время поблизости, переживала, когда он за сердце держался!..       Ткеш сидел, держал их, понимая: будет помощь. Уже наверняка спешат сюда другие удэши, уж хватит у оставшихся в замке ума позвать. А ему — просто дождаться. Вот и сидел, держа на руках внучку с внуком и гадая: за что ему, дураку старому, нелюдимому, даже семени своего не оставившему, такое счастье Стихии отмерили — дедом стать?