Часть 1
25 апреля 2019 г., 12:08
Разговор с отцом заставил Леньяна крепко задуматься: перед Большой медовой ярмаркой ему будет как раз шестнадцать. И это самое время, чтобы выбрать себе ту девушку, которая согласится стать впоследствии его нейхой. А это — труд, это сложно, пусть и почетно. Он знал, что матушка никогда не сидит без дела. На ней всё управление замком Ривеньяры, на ней дети, патронаж школ майората. Многие женщины стесняются обращаться по каким-то вопросам к нехо, хотя отец всегда говорит, что к нему можно прийти в любой момент и с любой бедой, и вот тогда матушка выступает посредником между ними и мужем.
Он мог бы поступить очень просто: в Аматане всё еще не перевелись хозяева майоратов, а у тех — обученные быть хозяйками дочери на выданье. Достаточно только намекнуть отцу, чтобы тот списался с нехо Аилисом посоветоваться насчет невесты — и подберут самую лучшую, познакомят, может быть, ему даже понравится... Внутри всё аж вскипело от протеста — нет! Он так не хочет! Да и выбрал уже.
Ильама ему нравилась. В самом деле нравилась: она веселая и шебутная, у неё заразительная и яркая улыбка, а голос так чисто звенит, словно прозрачный ручеек по камням бежит. С ней, пусть даже в компании с другими подростками, не скучно и очень даже полезно проводить время. Кто еще ему расскажет о том, чем люди в дальних рыбацких поселках живут-дышат?
Она и сама была из такой деревушки и, если бы не тот злосчастный ледяной затор, они, возможно, никогда и не встретились бы. Или встретились, но не провели бы потом три дня в соседних палатах, под неусыпным надзором самого нехо. Может, лекарства и были горькие, но зато разговоры — веселые. Сидели на диванчике в коридоре, болтали, когда становилось совсем уж скучно, на все ворчания проходящих лекарей смеясь, что зараза к заразе не липнет, а замерзнуть не замерзнут — вон как в пледы укутались!
Он пока что не смотрел на неё как на девушку, хотя Илья была удивительно красива для жительницы рыбацкого поселка. Ян знал, о чем говорил: бывал с отцом в центральном Эфаре и имел возможность сравнить эфараан и ривеньярцев. Все-таки майорат анн-Теалья нельзя было в полной мере назвать горным, хотя были и здесь горские ата-ана. Так вот, горцы были красивее. Суровая, выверенная, отточенная, словно горский булат, красота. Такая, какой отличалась матушка, такая, которой Стихии наградили отца, несмотря на то, что рожден он был на равнинах Ташертиса. Леньян унаследовал её в полной мере, а еще унаследовал умение видеть её и восхищаться. Красота Ильи отличалась. Он видел в Эфар-танне и аматанок, когда собирались главы дружественных нехо Аилису родов с супругами. Но и на них Ильама не слишком походила. Она была... другой? Неуловимо, но заметно иной, словно... Леньян поискал сравнение и подергал себя за косу, досадуя, что сумел найти только одно: Илья была похожа на Танара. А Танар был полукровным жеребцом от горской лошадки и водяного духа. Вот ведь дурак, и даже девушку похвалить не умеет, кроме как с конем сравнив!
— Но ты у меня всё равно красивый, — вздохнул Ян в итоге, похлопав жеребца по шее.
Тот всхрапнул, покосился на хозяина умным глазом. Понимал, что ехать не близко, увидев принесенную в конюшню поклажу. Да, Ян решил. И, решив, от своего оступаться намерен не был.
Танар подставил спину под потник и седло, позволил надеть на себя недоуздок. Полукровных лошадей, отцовскую гордость вот уже пятнадцать лет, никто никогда не взнуздывал так, как обычных. Они были слишком умны, чтобы унижать их, засовывая в зубы грызло, а уж рвать себе губы точно не позволили бы. Потому отец и разводил их больше для души, чем для чего-то иного. Это были друзья, соратники, помощники, но никак не обычная скотина, верховая или тягловая. Сейчас кони из конюшен Ривеньяры были только у тех, кому отец мог их доверить без малейшего сопротивления: у нехо Эфара, его детей, у самого Аэньяра Эоны, его семьи и его стражи.
Ян помнил, с каким восторгом смотрел на отца, осознав, что ему только что разрешили. У него будет свой конь! Он — достоин! И понимал свалившуюся вместе с этим огромную ответственность, но даже и не думал её бояться. В конце концов, однажды он будет отвечать за целый майорат, а папа уже сейчас отвечал и за него, и за лечебницу со всеми больными и учениками. Как у него времени хватало, Ян не понимал, а потому уважал отца еще сильнее. И надеялся быть когда-нибудь хоть вполовину таким же.
О том, как папа влюбился в маму, Ян тоже знал. Отчасти это и было причиной его решения: чуял, Илья — именно та, к кому сердце лежит. Глупо еще, по-детски, но взрослое — оно потом будет. А вот рядом быть хотелось до одури уже сейчас.
Танар ходко поднимался по узеньким горным тропам. Можно было ехать вдоль озер, но Ян хотел поскорее увидеть Илью, а потому, чтобы сэкономить время, выбрал короткий, хоть и довольно трудный путь — срезая расстояние через Трех Братьев, Гордую Сестру и два малых перевала — Арьял-чэгор и Бурунный. Так он рассчитывал появиться в Тишеле уже к полудню второго дня, тогда как на дорогу вдоль всей цепочки длинных озер уходило все четыре с половиной.
А еще так он успеет вернуться домой, прежде чем мама начнет сердиться. Вообще-то на самом деле она переживала, просто у неё иначе не получалось показать, что беспокоится. Отец её каждый раз успокаивал, ему принимались помогать и сами нашкодившие, и как-то потихоньку все со всеми мирились. Но Ян всё равно не хотел расстраивать маму, а потому не забыл оставить отцу записку, указав, куда и насколько едет. Правда, зачем — не написал, но... Это же папа. Он сам поймет. А маме скажет, если та в настроении будет. Или и вовсе не скажет, сам потом как-нибудь. Хотя почему-то Ян был уверен: Илья маме понравится. Просто мама сейчас была... немножко нервной. Наверное, потому, что носила аж двойню, и Ян почти с нетерпением ждал появления на свет сестрички и братика. Он уже даже имена им придумал, ага — как у героев древности. В их семье все дети носили имена кого-то из знаменитых предков: Ниида, Кэльх, Аэно, Орта. Правда, тот, кто когда-то звался Леньяном, ничем прославиться не успел, но Ян не унывал — он проживет гораздо дольше и сумеет это исправить. Обязательно сумеет: он же анн-Теалья!
Переночевал Ян на показанном отцом месте, под козырьком крепкой, проверенной скалы, защищающей от ветра и путника, и коня, и треногу с установленным на неё крохотным котелком — чтобы только-только вскипятить воды на пару кружек. Котелок этот Ян считал настоящим раритетом, потому что с ним отец когда-то в его примерно возрасте проехал от Ткеша аж до Эфар-танна. Аэньяр сам подарил его сыну, вместе с обережью, треногой и всем прочим, что только может понадобиться для путешествия по горам.
Танар уютно хрустел зерном из подвязанного к недоуздку мешка, а Ян, засыпая в теплом спальнике, пытался выстроить разговор с Ильей, но так ничего и не придумал толком.
Разбудил его тоже Танар, потянул зубами за прикрывающий лицо клапан спальника и фыркнул прямо в нос, прошелся усатой мордой по щеке, трогая кожу мягкими губами.
— Ой, встаю-встаю, хватит меня целовать! — сонно рассмеялся Ян, выбрался из уютного тепла в ледяную свежесть и быстро поплескал себе в лицо водой из крохотного родничка, стекающего по скальной стене даже не потоком — почти незаметной струйкой. Вода в нём была вкуснющая, но такая холодная, что заломило и зубы, и пальцы, и даже макушку. Быстро собрался, наскоро перекусил прихваченным из дома копченым мясом и хлебом и выехал, торопясь сперва вверх, на Бурунный перевал, а потом вниз, к дальнему озеру, на берегу которого и расположился поселок Тишел.
Сверху, со склона, уступами спускающегося к долине Тишел, были как на ладони видны и озеро, узкое, выгнувшееся вдоль подножия горы, словно оброненный на землю серп растущей луны, и растянувшийся по его берегу поселок, и часть дороги, уходящая назад, к Ривеньяре. Леньян вспоминал, как громыхал лед, взрываясь в мелкое крошево шуги под напором отцовской силы, а его глаза не отрывались от крохотной темной точки, опасно замершей у края еще целого тороса. Вспоминал — и снова чувствовал страх, делавший конечности ватными, а горло — немым. Не хотелось и думать, что могло случиться с Ильей, не толкни он тогда Танара коленями, посылая в воду и мысленно прося помочь. Вдвоем они справились, смогли спасти.
На глади воды медленно плыли рыбацкие лодочки, тащили за собой растянутые сети на поплавках. Сейчас был сезон ловли поясков — забавных длинных, как ременной пояс, рыб, высоко ценившихся за нежное питательное мясо и почти полное отсутствие мелких костей. Из них делали детское и диетическое питание, поэтому перерабатывали сразу же — цех стоял прямо на берегу, и с высоты Леньян видел, как от широкого каменного пирса, куда поочередно приставали для разгрузки лодки, снуют крохотные фигурки рабочих цеха, перевозя контейнеры с уловом внутрь. Видел вереницу грузовых «дрейков», стоящую во дворе, куда загружали паллеты с готовым продуктом и разгружали с тарой и всем прочим. И вспоминал, как отец рассказывал, сколько сил пришлось приложить к тому, чтобы в озера не сливались сточные воды, а небо не коптили дымы. Теперь во всех таких цехах работают нэх, следящие за этим. И машины — на амулетном ходу, а не на топливном. Многое изменилось всего лишь за пятнадцать лет. Или — за целых пятнадцать? Эфар всегда был краем, где перемены происходят медленно и лишь тогда, когда изучены всесторонне и признаны несущими пользу суровой горной земле. Это тоже были папины слова, и Ян верил им, потому что сам наблюдал это неспешное изменение.
Медленнее и тяжелее всего менялось людское мышление.
Ян прекрасно помнил отцовские рассказы о тех, кто жил до него в замке. В том замке, который сам Ян знал только таким, каков он был сейчас — перестроенном самой Акмал, просторном, светлом и нарядном. Родительская спальня так вовсе — ух, что было! Они с братьями и сестрами обожали играть там или просто валяться, пытаясь поймать на ладони солнечные зайчики, прыскавшие во все стороны, если на украшавшие стены самоцветы падали лучи солнца.
Но раньше замок был не таков. Мельче, ниже, злее. И жили в нём... У Яна не поворачивался назвать этих людей родней, хотя и понимал, что неправильно. Вглядывался в лица на страницах книги рода — и не чувствовал с ними никакой связи. Вот с живущими в Эфар-танне — чувствовал, с дедушкой Троем, с многочисленными Солнечными, даже с Ниилиль, связанной с папой побратимством — со всеми чувствовал! Это была его семья, та самая, к которой тянулись через время кровные узы. А эти...
Но дело было не во внешности и даже не в поступках. Вернее, дело было, конечно же, во втором, только это в детстве Ян злился на погибших за годы до его рождения людей за то, что оттолкнули отца. Сейчас, слушая и смотря на мир, что его окружал, Ян злился на них за другое. За равнодушие к людям, над которыми поставили Стихии, за чёрствость и эгоизм, за нежелание вникать в проблемы собственной земли. За то, что майорат анн-Теалья, хоть и был частью Эфара, невозможно было считать похожим на майорат анн-Теалья анн-Эфар. И всё из-за людей.
Танар осторожно ставил копыта, спускаясь по узкой горной тропе, а Ян думал, даже не обращая внимания на виды вокруг. Думал о том, что случилось весной, и о том, почему это вообще могло случиться. Нехо предупреждал всех жителей Тишела и Навана, что в следующей долине. На озерах не было никого, кроме Ильи. Как такое могло произойти?
Были у него догадки, были. Пока — просто беспочвенные подозрения. Кратких визитов не хватало, чтобы увидеть всё, да и что времени-то прошло: весна и лето. Он, конечно, прикипел к девушке всем сердцем, но все равно умудрялся не только с ней и шумной ватагой ребят по окрестностям бегать, но и по сторонам смотреть.
Где косой взгляд.
Где поджатые губы.
Где короткое хмыканье.
И всё — ей. Его Илье. И ведь ни слова не сказали, ни ему, ни отцу, но смотрели-то как, смотрели! На неё. И еще больше — на её мать. Леньян тоже смотрел — и видел слишком быстро поблекшую красоту женщины, её потухший взгляд, синяки на запястьях, спрятанные под рукавами, неуверенную походку. Ему стоило огромного труда смолчать впервые, когда понял, что супруг этны Айны её попросту бьет. Для него, воспитанного родителями в почтении и восхищении перед женщинами, это было дикостью. И еще большей то, что он не мог, не имел права вмешаться без обращения самой женщины или кого-то из её близких.
А она молчала. Они — Илья тоже не открывала рта, никогда не просила ни о чём. И улыбалась, как он заметил к середине лета, редко. Вернее, с ним — часто, смеялась, и он заслушивался этим смехом, выдумывал всё новые и новые шутки, чтобы повеселить её. Потому что, когда уезжал, Илья грустнела, уходил из глаз тот свет, который — Ян мог поклясться! — горел только для него.
Почему же всё так сложно... А как хотелось бы просто приехать — и рубануть с плеча, спросить, что и почему! Так не скажут же! У-у, чтоб прадедушку и весь его род, кроме Нииды!
Тропа выводила к дальней оконечности озера, и Ян не торопился к поселку. Ильама часто рыбачила именно здесь, в одиночестве, а он сперва хотел бы спросить у неё ответа с глазу на глаз, а потом уж, как и полагалось по традиции, приехать в Тишел с тем, кто станет его сватом. Он уже даже придумал, кого попросит о выполнении этой почетной обязанности. Старшину замковой стражи, этина Мариу. Тот был из горцев, Леньяна знал с рождения, кому, как не ему, петь песнь о женихе? Да еще и правдиво, без прикрас?
Можно было, конечно, попросить кого-нибудь из родни или и вовсе подождать воронят — они должны приехать к осени, но Ян подозревал, что уж эти споют. От души накаркают, стой да красней потом, не таков же, как они расписывают! Так что нет-нет, не стоит. Этин Мариу — лучший выбор. Отец наверняка одобрит. Но сначала — Илья. Вон в прибрежных кустах кто-то шевелится, а с высоты седла и знакомая макушка виднеется, если шею вытянуть. Танар аккуратно пошел сквозь заросли, струясь между ветвями, будто вода, фыркнул радостно, ступив на берег. Водная кровь, озеро — как кусок сахара, только дай копыта помочить да морду окунуть.
— Илья? — позвал Ян, спешиваясь.
Девушка ойкнула, что-то бултыхнулось в воду. То ли не такое важное, чтоб переживать, то ли просто камень, потому что Илья вскочила и принялась выбираться из-за густых и жестких куп озерного шандальника.
— Леньян! Ты что тут делаешь?
В её голосе была целая мешанина чувств: и радость от встречи, и тревога, и даже какая-то опаска. Ян заметил торопливый жест, которым Илья оправила длинную юбку, то, как быстро она раскатала собранный у локтя рукав, прикрывая цепочку уже пожелтевших синяков, и царапину на виске, окруженную венчиком синяка. В груди поднялась злость: ну как, как никто этого не видит? Неужели никто и слова не скажет, не защитит? Тогда он сам это сделает, сколько можно!
— Приехал, — слова ложились на язык удивительно легко, хотя только что думал — будет краснеть и заикаться. — К тебе приехал, Илья.
— Ко мне?
Её глаза распахнулись широко-широко, отразив и воду, и небо, и самого Леньяна. А на высоких скулах уже расцветал нежный румянец, то ли от смущения, то ли от радости, не понять пока. Ну и правда ведь: не по делам, как обычно, когда находил предлог явиться в Тишел, вроде как с отцовским поручением, а исполнив его — задерживался, чтобы пообщаться со сверстниками. Сейчас ехал именно к ней.
Крепче сжав поводья, Ян кивнул.
— К тебе, — а голос аж подрагивает, звенит. — Станешь моей нейхой?
А сам всматривался в её глаза, чтоб не упустить ни одной эмоции. И не упустил — да только совсем не то, что хотелось. Увидел, как расширяются зрачки, как наливаются в уголках слезы, как смыкаются длинные ресницы, пряча эти слезы, и губы сжимаются крепко-крепко, чтобы скрыть дрожь.
— Ты... Я... Нет, Ян, нет! Я не могу... Я просто не могу. Прости!
И не успел дернуться, чтобы поймать за руку, не успел ничего — только толстая русая коса в шандальнике мелькнула.
— Илья?.. — повисло в воздухе растерянно.
Ян так и стоял, глядя на потихоньку замирающие ветви, пока Танар не толкнул мордой в плечо: чего ждем, мол? Ехать надо. Полуоглушенный отказом, Ян как-то даже неловко взгромоздился в седло и похлопал жеребца по шее:
— Едем, братец, едем. Сперва в Тишел, к старосте.
Потому что с этим надо было разобраться. Что-то тут не так, совсем не так. Он... Ян замер, перебирая все моменты, вплоть до их первой встречи. Нет, он не сделал ничего. Ни-че-го! Неправильного, обидного, злого... Не на что Илье было обижаться, в этом Ян был уверен. И даже что сейчас приехал и наедине остались — так такие разговоры без свидетелей должны происходить, даже по горским обычаям!
Может, Илья вбила себе в голову, что не пара наследному нехину, потому что из совсем не богатой семьи обычного рыбака? Насколько он знал, даже по меркам не самого зажиточного поселка отец Ильи владел довольно ветхой лодкой, а их дом выглядел откровенно маленьким и бедным. Но он ведь не на приданом жениться будет! И вообще, это, может, прадед и иже с ним своим сыновьям дочерей только древнего-богатого рода подбирали, а отец эту традицию раз и навсегда искоренил. Пусть только кто скажет, что мама своего места подле нехо не достойна! Ян был твердо уверен, что мама была даже лучшей нейхой, чем жены нехо Аилиса и нехина Амариса. И что из того, что когда-то была всего лишь младшей дочерью самого обычного горского рода? Главное, какой она стала.
А может... может, всё гораздо проще, и он просто не нравится Илье? — внезапно пришло в голову. Танар заржал недовольно, вскинул голову, и Ян понял, что до боли в пальцах сжимает поводья, натянув их просто неприлично.
— Прости, мой хороший, прости, — тут же принялся извиняться он, отгоняя злую мысль.
Если бы всё обстояло так, он бы увидел. Или папа. Да, папа бы точно увидел! И не говорил бы тогда так спокойно, а объяснил, что не стоит лезть куда не зовут. Не-е-ет, что-то Илья к нему да чувствует. А вот что — еще предстоит выяснить. Ну ничего, он справится. Или он не анн-Теалья?
Старосты на месте не оказалось, и кто-то из поселковых направил нехина в цех, мол, что-то там случилось. Пожав плечами, Ян поехал туда, решив заодно спросить, нет ли каких проблем, может быть, нужно помочь с оборудованием, или ремонтом, или еще чем. Сами ведь будут молчать, как рыба-льех! А письмо нехо отправят, только если совсем припрет, что деваться некуда. И когда отвыкнут от мысли, что справляться нужно своими силами? Ян знал: папа порой весь язык отбалтывал и долго успокаивающими сорванное горло отварами отпаивался после попытки доказать таким упрямцам, что нехо наконец-то есть до них дело, что не одни, все вместе теперь, на помощь и поддержку рассчитывать могут. А ему ответ только хмуро кивали — и не верили, хоть ты что.
Ох, наплачется он сам, когда нехо станет. Если не вложит до того в головы молодежи новые мысли, вымывая старые, прадедом вбитые. Именно потому и мотался по долинам и горам, едва только отец начал разрешать самостоятельные вылазки. То есть как только получил и объездил Танара. Уже три года помогал отцу вот хотя бы так, привозя донесения и рассказывая, что и как в отдаленных поселках и горных ата-ана. Его поэтому и узнавали издалека. Особенно по Танару, стать водного коня попробуй не узнай. И сейчас узнали — кто-то явно сообщил в цех, что нехин, который в Тишеле уже чуть не поселился, снова тут.
Ян терпеть не мог, когда ему лгали. Он это чуял, не знал, правда, как и почему, но различал ложь так же просто, как эти вот рыбаки различают свежесть рыбы по запаху и виду. Староста, отнекивавшийся, мол, всё в порядке, беззастенчиво лгал. Пришлось делать то, что Леньян не любил, наверное, еще больше, чем ложь: напомнить, кто он.
— И что мне доложить отцу? — пытаясь говорить сурово, поинтересовался он. — Что все поставки будут как обычно, без задержек? А, этин Тамаян?
Староста отвел глаза и принялся что-то бурчать себе под нос.
— А теперь вслух, пожалуйста, и попонятнее: с чем проблемы? Как нехо может помочь?
Услышав, что же всё-таки случилось, Ян закусил губу. Вот!.. Вот скрытни недоделанные! А если бы он поверил и действительно отцу сказал, что всё хорошо? А как бы потом с покупателями разбирались?! Ох и взъярился бы обычно мирный нехо...
Потому что сломавшаяся линия — да на ходу сломавшаяся, так, что партия рыбы только в отвал — это не шутки. Это мастера надо вызывать, детали заказывать, если своими силами починить не получится, а еще не стоит забывать, что сейчас самый сезон ловли, и каждый час простоя — это огромные убытки!
— Этин Тамаян, вы бы еще что похуже скрыть попытались! — откровенно вызверился Ян, забыв, что сам — сопляк, еще даже Стихию не принявший, а перед ним вроде как взрослый этин стоит. — Из денег за продажу рыбы на поселковые нужды же потом и выделено будет — вы бы хоть о людях подумали! Мастера что говорят? Справятся? Или мне отцу прямо сейчас телеграмму слать?!
И — вот удивительно! — никто из взрослых с сопляком спорить не стал. Старший мастер признался, что сам не справится, только линию запустит в треть скорости, но это не выход совсем. Нужно новое оборудование. Чем они зимой думали, когда не сезон был, о том Ян всё-таки спрашивать не стал, хотя еле-еле удержался, прикусив язык. В Ривеньяру полетела срочная телеграмма, благо телеграф был в каждом поселке. А самого нехина староста пригласил к себе на обед. И Ян согласился, потому что это был хороший шанс потихонечку расспросить мужчину о том, что вообще творится в Тишеле. Ну и просто поесть хотелось, да. А то когда завтрак-то был.
Но расспросы не задались. Обед был выше всяких похвал, та самая рыба-поясок просто таяла во рту, супруга старосты только умилялась здоровому молодому аппетиту. А вот сам староста, как немного отошел от стыда — всё-таки пристыдился, надо же! — говорил такие пространные речи, что у Яна виски заныли. Вроде всё хорошо, вроде ничего ж особенного нет, рыбаки в порядке, все живы-здоровы, а линию починят...
— Пусть мастер осмотрит всё, если найдет не срочные неисправности — зимой заменим, — велел Ян. — Деньги на это отец найдет.
Он чувствовал: неспроста староста сети мечет, что-то такое он хочет сказать, что ну вот никак не высказать в лоб. И это злило, хотелось, чтоб рожал уже поскорее, а не рассыпался мелкой икрой. Но этин Тамаян так и не решился высказать то, к чему так долго готовился. А как его подтолкнуть еще — Ян пока что не знал.
Вроде бы надо было уезжать, но что-то держало. Незаконченный разговор с Ильей, эти недоговорки старосты, взгляды встречных людей, когда повернул к знакомому дому. Ян уже сам не знал, что хотел. То ли поговорить с Ильей, то ли просто в лоб её отцу сказать, без всяких сватов. Уже наплевать было, в груди что-то такое ворочалось... нехорошее. Но доехать до окраины поселка не успел, окликнули знакомые мальчишки, замахали руками. Они стояли тесной кучкой, эти двое и несколько парней постарше, смеривших Яна странными взглядами, когда спешился рядом.
— Смурной ты, нехин, случилось что-то? — поздоровавшись, заговорил самый старший. Ян знал, что он живет совсем рядом с Ильей, чуть ли не забор в забор. Правда, соседские дома выглядели поухоженнее и побогаче, да и по этому вот парню, Яроку, щегольски одетому, было видно, что дела у них идут куда лучше, чем у этина Кора, отца Ильи.
— А то не слышали, староста ваш что начудил, — ответил Ян. Откровенничать почему-то совершенно не хотелось, хотя был уже со всеми знаком, даже имена вспомнил легко. — Еще бы немного, и отец... А, ладно. А вы что?
— А мы тебя караулим, — хохотнул Ярок. Он, кажется, был года на три старше, уже и усы отпустил — смешные такие, кудрявенькие и торчащие в разные стороны.
— И зачем? — приподнял брови Ян.
Ну, не бить же его собрались? Хотя глядя на этих парней, он уже не был в этом уверен.
— По делу, нехин, по делу, — покачал головой Ярок. — Отойдем-ка... Не для всех ушей разговор.
Это уже было интересно. Ян чуть заметно хлопнул Танара но шее, мол, не зевай, братец, и отошел за старшим к пышно цветущей живой изгороди из «невестина венка», чтоб не стоять на дороге.
— Ну? Говори, раз уж собрался. Времени у меня немного, я еще хотел к этину Кору заехать.
— Не езди, — подергал себя за ус Ярок. — Нечего тебе, нехину, там делать. Я серьезно, Леньян! Мы-то думали, ты так, не всерьез за этой...
— Что-о-о? — тихо, почти ровно протянул Ян, когда понял — почти сразу! — о ком тот говорит. И в его тоне, в его голосе, видят Стихии, не было угрозы, но Ярок побледнел и отшатнулся, точнее, попытался. Сзади него обнаружился Танар, фыркнул в затылок, и уж вот в этом звуке угрозы было — хоть отбавляй.
— Эй! — Ярок пытался держать лицо, хотя и не очень-то получалось. — Леньян, ты коня бы... Мы ж не со зла, думали, ты и так всё знаешь!
— Я слушаю. И Танар послушает, — Ян скрестил руки на груди и привалился плечом к плотному переплетению веток. Хотел узнать? Вот и узнает, всё и без прикрас, подростки язык за зубами не удержат.
Ярок исключением не стал, вывалил сразу:
— Байстрючка она, в смысле, байстрючкина дочка! А байстрючка — мать её. Нагуляла бабка не пойми где, еще и перед родней тогда выделывалась: не знаю, не помню, ни с кем даже за ручку не держалась! Как будто дети от ручек появляются, ага. Нет бы пальцем в парня ткнуть — гордая слишком.
Потом Леньян радовался, что на тот момент не принял еще Стихию. Потому что убил бы, как есть — убил. Видно, было что-то такое в его глазах, что Ярок неосознанно присел и прикрыл голову руками. И это разом отрезвило. А скорей уж отравило пониманием: да тут же старшие не задумываясь бьют младших. Все, не только у Ильи в семье! Тут, для этих людей, это — норма.
— Встать! — хрипло приказал он, именно приказал — и Ярок послушался. — Чтоб я больше об Илье такого не слышал. Ни от кого. Ясно?
— Аг-га, — аж заикнулся Ярок. — Как скажете...
И от этого — будто к кому другому, не Яну, который с ними по кустам за первыми незрелыми яблоками лазил — обращения передернуло. Да он жизнь положит, но изменит здесь всё! Чтобы как в Эфаре стало, а не... это!
И обдало холодом: а ведь Илья тоже так думает. Что не ровня ему... Наверное, решила, что издевается? Стихии, какой же он дурак, что сразу этой гнилинки не углядел! Но теперь стало просто крайне необходимо поговорить с ней. Объяснить, что ему плевать на все эти разговоры и намеки, на всё, кроме неё. Что он... просто любит её, такой, какая есть.
Ян шагнул к Танару, взлетел в седло. Умному коню не понадобилось даже подсказки поводьев или колен, чтобы развернуться в нужную сторону и птицей полететь вперед, к дому Ильи.
Но её там не оказалось. Мать, не поднимая головы, махнула рукой куда-то: была только что да ушла. И даже зачем нехину её дочь, не спросила, будто заранее смирилась, что Ян может... Мысль пришлось оборвать и старательно вытолкать из головы, потому что иначе бы наорал на эту ни в чем, кроме своего рождения, не повинную женщину. Да и в том ее вины точно не было.
— Куда она пошла, этна Айна? — давя в себе раздражение и ярость, вежливо спросил он.
— Да к озеру, как всегда. Догуляется однажды...
«Как моя мать...» — донеслось Яну уже в спину, когда резко потянул за поводья, разворачивая Танара. Жеребец взвился свечой, но даже и не подумал артачиться, с места ринувшись вперед, через весь поселок — к озеру.
Ян ничуть не возражал, когда Танар выскочил на берег и помчался по воде. Водные кони как-то умели это делать так, что ни плеска, ни брызг не разлеталось. Танар, конечно, был полукровкой, но эту особенность перенял у своего родителя — Танийо — полностью. И хорошо, что по воде, если Илья... если эта глупая девчонка вдруг... то не придется продираться через непролазный шандальник.
Любимую бухту Ильи от озера со стороны поселка отделяла невысокая каменная гряда. С неё было удобно рыбачить с удочкой, а в жаркие дни — загорать на сглаженных плоских верхушках. Танар вылетел к этой гряде и остановился как вкопанный, а Ян не успел спросить его, что случилось, когда понял сам. Над водой голоса разносились далеко.
Голос Ильи он узнал сразу, немудрено было не узнать — тихий, сбивчивый, слышно, как шмыгает носом и глотает слезы. А вот второй... Второй тек ручейком, вился-плескался, ласково так, вкрадчиво. И его Ян не слышал никогда в жизни. И это был мужской голос.
Злые, как умэтото, мысли пронеслись роем в голове, чуть не зажалив насмерть. Пока не прислушался, сжав кулаки так, что поранил ладони. Не зря помедлил.
— Он хороший, Янья. Красивый, умный, веселый. А я...
— А ты — моя внучка, Илья.
— Ну вот почему ты бабушке не признался! Если бы, как Теалья!..
— Вот потому и не признался, что не Теалья, — голос звучал смущенно и виновато. — Приди я к её родителям — да они б меня там же и убили. Удэши! Первую красавицу Тишела — в жены!
— Ты ей всю жизнь перебаламутил, трус несчастный! — голос Ильи сорвался на крик, а потом снова на откровенный плач. — И мне-е-е!
Коротенький разговор, аккуратно щелкнув, поставил на место все недостающие детали, Ян только моргал ошеломленно. Действительно: на кого пальцем показывать, на гладь озера, что ли? Вот оно виновато в том, что живот округлился. Оно, а не какой-то идиот, который, видно, головой совсем не думал!
Через каменную гряду Танар перескочил едва ли не одним махом. Ян с него буквально скатился, сгребая в объятья ревущую Илью, прижимая к груди, гладя по волосам, по растрепанной, насобиравшей веточек-листьев косе.
— Папа рассказывал, как в маму влюбился, а потом узнал, что Хранитель.
Целовать её в соленую от слез щеку и шептать на ухо было так легко и просто. Потому что понял уже: всё получится.
— И он от неё отказаться пытался. Знаешь, что мама сказала? Перед всеми, на площади, взяла его за руку и сказала: «Я выбираю Эону-Хранителя и ничей больше браслет не надену». Я выбираю тебя, Ильама.
— Н-но...
— Тш-ш, — Ян обнимал её, укачивал, как маленькую сестренку. — Просто ответь. А об этом всём забудь. Об... этих.
— Да! — крик улетел куда-то над озерной гладью. — Да-да-да!
А следом хлынули слезы, в три ручья, промочив рубаху Яна насквозь.
Озерный удэши, о котором все просто забыли, тихо-тихо развернулся... и уткнулся в конский бок. Танар смотрел злобно-ехидно и не собирался выпускать в озеро. И, даже если Янья стал бы водой, кажется, всё равно бы преследовал. Так что удэши поневоле пришлось замереть на месте.
— Сбежать надумал, гаденыш? — прозвучало за спиной. — Как от Ильиной бабушки бегал? Ну уж нет. Не выйдет.
Ян был зол. Нет, не так. Злился он на жителей Тишела. На тех, кто владел Ривеньярой раньше — за то, что довели людей до такого. Нехо, его майорат и живущие на землях майората люди — это же единое, неразрывно связанное целое. А тот род ой как подгнил, и гнили этой на всех хватило.
Но то была именно злость, вполне простая и понятная. А сейчас Ян был в бешенстве. И нервно кривящего губы удэши был готов прибить на месте: за то, что из-за его трусости две жизни сломались, а одну едва-едва спасти успел, до сих пор носом хлюпает. И жаль было, что бабка Ильина уже давно за водой ушла, совсем молодой еще. Да только ей и жить не хотелось, верно.
— Выходи из воды. Ну? Или мне Отца Ветров звать, чтоб разобрался, что ты натворил и как тебя за это наказать?
— А с чего он вообще на твой зов явиться должен? — насупился удэши.
— А с того, — почти ласково откликнулся Ян, — что отец мой — Родничка побратим.
На вытянувшееся лицо вредителя смотреть было — одно удовольствие. И на то, как шустро тот на берег выскочил, аж волной плеснуло.
Илью Ян усадил в седло, сам пошел пешком, подталкивая то и дело замирающего на ходу удэши. Вот в кого Илья и её мама красавицами такими уродились. Этот гаденыш был красив, как и все водные духи. Ян видел уже шестерых, мог сравнить, а с Амлель и вовсе был знаком даже лучше, чем с Ниилиль. Родничок — она всё больше в Эфаре, на Оке обитает, с Янтором. А Амлель рядышком, папина ученица же. Так вот, волосы, изящный четкий абрис скул, разрез глаз — всё это этна Айна и Ильама взяли от удэши. И можно было быть уверенным на все сто процентов, что в шестнадцать Илье с радостью отзовется Вода, и наверняка совсем не слабо. А вот отчего её мать — простая женщина, не нэх, еще следовало разобраться.
Хотя Ян подозревал, отчего: выплеснулась однажды гневом до донышка, еще до принятия Стихии. Отец рассказывал, что у сильных водников так бывает, чревато тем, что будущий нэх перегорает. А тут как не перегори, если даже его — Ян с огромным удовольствием повторил это слово про себя еще раз — его Илье так плохо приходилось. Но она сильная, справилась. Наверное, во многом из-за того, что от людей подальше держаться старалась. Или общение с дедом сказывалось, хоть что-то хорошее сделал, погань водяная. Не дал её источнику пересохнуть, даже если и случались у Ильи выплески. И...
— Весной, на озере... — протянул, когда озарило.
Удэши кивнул, не оборачиваясь.
— Твой Танар, конечно, сильный и многое взял от водного коня, но он бы вас из ледяной шуги сам не вынес.
— Но почему не показался?! Ведь мог бы, при всех! Внучкой бы объявил!.. — Ян аж задохнулся.
Янья промолчал.
— Какой же ты... трус. А еще удэши.
— Уж какой есть.
— Тьфу, — только и сплюнул Ян, от всей души понадеявшись, что этого Илья не унаследовала ни капельки.
Наверное, нет: вон как уже сидит, и выпрямилась, и за гриву Танара так сильно не цепляется, и косится то и дело так, что вся злость отходит куда-то на второй план. Нет, за удэши Ян следил, только куда приятней было поглядывать на заплаканное, но странно задумчивое личико его будущей нейхи.
***
В кабинете нехо Ривеньяры было тепло и уютно. В камине потрескивали поленья, за окнами насвистывал что-то зимний ветер, изредка осторожно стучась в стекла, а в подвешенном над огнем чайнике закипала вода. У каждого есть свои маленькие слабости, и нехо Аэньяр, перевалив за полвека, приобрел такую: пить исключительно горячий, обжигающий даже травник, заваривая собранные где лично, где учениками травы. Травы уже были засыпаны во вместительные, толстобокие чашки, и Леньян предвкушал момент, когда над ними закурится ароматный парок. Всё-таки в составлении сборов его отцу равных не было. Если кто и маялся в этот час, так это Янья, переминавшийся с ноги на ногу в углу, всем видом показывая стремление утечь как можно дальше и как можно быстрее, пусть даже нехо был настроен исключительно благодушно. И вроде бы в самом деле все в кабинете сейчас в добром расположении духа, но Янье очень уж хорошо помнился совсем другой день, и тот же нехо, разве что на двадцать лет моложе, чем сейчас, при всей своей горской тонкокостности и хрупкой красоте выглядевший едва ли не страшнее горного обвала. Нет, он не грохотал, наоборот, голос звучал тихо, спокойно, когда методично допрашивал жмущегося к стенке удэши. А ведь тут и сквозь камень просочиться не вышло бы — сама Мать Гор камни укрепила. А у окна стоял, перебирая пальцами по рукояти ножа, Янтор, смотрел мимо и леденил дыханием со снежных шапок так, что перехватывало горло. Янья тогда всё рассказал: и как влюбился в юную рыбачку, и как не решался к ней выйти, только тихо-тихо звал. И как одурманил её, плеснув заговоренной водой в лицо, когда пришла искупаться в жаркий летний день в потаенную бухточку. Она в самом деле ничего не помнила, думала, что на солнце перегрелась и в обморок свалилась. А кровь и его семя смыла вода. О ребенке он узнал много позже, когда она пришла плакать в ту же бухту, искренне не понимая, как так случилось. И — не вышел. Вообще уплыл с перепугу, под корягу забился и там сидел, пока однажды, стелясь по дну, не наткнулся на свежую утопленницу. Рыбы не успели еще попортить лицо, и он узнал её. Вынес на дальний берег и выл, глядя в мертвые, широко распахнутые глаза, выл, захлебываясь своей виной, своей болью, осознанием своей трусости. Озеро штормило при полном отсутствии ветра, закручивалось бурунами, расшибало лодки друг о друга. Только это уже ничем не могло помочь ни ей, ни ему. Он уплыл из озера на следующий же день, скитался по горным речкам и озерцам, побывал в Аматане, но всё равно тянуло вернуться. Посмотреть на свою кровь, узнать, как живет. Оказалось, прошло слишком много времени. Оказалось, людская жизнь так быстротечна... Оказалось, люди даже дар растворенной в крови магии Стихий могут потерять. Его дочь не стала нэх. Она превратилась в забитую мужем, усталую, ни на что уже не реагирующую женщину, скорбно несущую по жизни тяжкий груз своего рождения. Но у неё была дочь. Совсем маленькая, смешной карапуз, пищавший в люльке. И Янья хотя бы ей попытался помочь. Как умел. Насколько хватило смелости. Как будто у него её хоть когда-то много было. Но и ей не признавался, что родной по крови, пока не приехал нехин, пока Илья не прибежала к нему в слезах за советом: что делать? Потому что влюбилась, в тот самый момент, когда нехин выловил её из-под льдины, раскрошившейся прямо под ногами. Янья думал, что это, наверное, был самый смелый его поступок — поддержать выбивающегося из сил жеребчика, вынести на берег всех троих. Хотя страшно тогда было — жуть. Но потерять еще и внучку он всё-таки не смог. Тогда только это и смягчило гнев нехо. — Может и будет толк, — он говорил отрывисто, Эона, общаясь не к нему — к Янтору. — Не скоро. Я не доживу даже. Тебе в него разум вбивать. — Я присмотрю, не беспокойся. Все присмотрим — и Лиль, и Амлель тоже. Вот сейчас и начнем, пожалуй. Будет ему работа как раз по силам — и надолго. В общем-то Янтор не покривил душой: работа, которую на Янью навесили тяжелым жерновом, в самом деле была ему по силам и разумению. И заняла аж больше полутора десятков лет, пока Амлель не сочла, что выполнил всё. Чистить все Ривеньярские озера — чтоб на дне ни мусоринки, ни косточки не осталось. Всех утопленников, сколько их за годы людской жизни у озер случилось, поднял, все разбитые лодки, сети, вещи. И сейчас продолжал присматривать, уже больше по инерции. Привык, как-никак. С людьми наобщался. Бояться не перестал, но тупая усталость перевесила этот страх. Разве что Эоны по-прежнему боялся до дрожи, да и сына его, своего зятя — тоже, находиться с ними в одной комнате было той еще пыткой. Но нужно было, правнучка, Лелитанна, старшая самая, зачем-то позвала. Янья знал, что она уезжала учиться в Фарат — туда, за горы, где он никогда ни был. И сейчас искренне недоумевал: зачем перед возвращением прислала телеграмму, чтобы собрались все старшие мужчины рода? Дверь кабинета хлопнула, громко и решительно. Задумавшийся Янья вздрогнул, поднял голову, глядя на правнучку. Ух, какое у неё лицо было! Вот уж в ком страха — ни капли, ни малейшего брызга. Решила — делает, за свои поступки отвечает. — Вот! — сказала она, за руку подтаскивая и выталкивая вперед смущенного донельзя чернявого парня. — Принимайте, пап, деда! Собравшиеся в тишине рассматривали упрямо выпятившего подбородок паренька. Через полминуты рассмеялся Аэньяр, поманил к себе взъерошенную, готовую сражаться за свое счастье внучку. — Я и знал, что побратимство мое аукнется, правда, думал — кто-то из дядьев твоих или теток сподобится, а вышло, что ты. Лелюшка моя. И как-то разом отпустило, стало легче дышать. — Уживетесь, огонек? — усмехнулся Леньян, сходу распознав Стихию избранника дочери. — Уживемся! — сказали хором, только у паренька голос с перепугу сорвался хриплым карканьем. — Вороненок, — умилился Аэньяр, и его по голове потрепав. А Янья смотрел на свою правнучку и думал: не зря в какой-то момент над страхом верх взять попытался. Просто... Просто он тоже выбрал, оказывается. По-дурацки, но так же — раз и навсегда. И это его свойство замечательно сошлось с кровью анн-Теалья.
