Пёсья преданность

<…> Рабство хуже кошмара и казни, Жизнь под гнётом оков — клевета! В сердце львином смиренной боязни Нет и не было… Мысль — суета. В царстве силы, где внешность пророка Обвиняет за дерзость порока. <…> Фридрих Ницше «Рабы»

Всё это — неприкрытый фарс и страсть гегемонии большинства, повод для бахвальства новых «властителей мира», желание европейцев лишний раз самоутвердиться за счёт того, чем Третий Рейх стал после своего падения — кожаным мешком, щедро набитым гремящими костями, — и у Союза нет ни малейшего желания участвовать в их глупом Kitsch. У Союза на этой почве давно развилась мигрень. — В предстоящем Нюрнбергском процессе Дитрих должен выступить обвиня— — Не должен, — впервые с начала собрания в обсуждение резко вклинивается Александр, не позволяя США завершить свою мысль: эта постановка порядком наскучила ему. — Я забираю Третий Рейх в качестве военного трофея, и не говорите, что не собирались сделать то же самое. Всё это время вы ходили вокруг да около, но мне надоело. Теперь Дитрих моя собственность — сейчас я забираю его, мы уходим, а вы заканчиваете своё представление. На этом всё. Finita la comedia. — Но ты не можешь просто— — Могу, — вновь перебивает Союз, поднимаясь с места. Он подходит к Рейху и бросает в его сторону один-единственный взгляд, отмечая чужой болезненный внешний вид, пусть Дитрих и старается держаться с нарочитой гордостью, будто это не он проиграл войну и минутой назад, в лучшем случае, мог стать подстилкой любого из победителей, в худшем — ещё одной европейской шлюхой, что в последнее время так расточительно поступаются своей моралью, не брезгуя даже самой грязной еблей. Война — не время для высоких идеалов, и проигрыш в ней означает полное смирение перед волей победителя. Рейху придётся смириться, придётся лишиться своей гордости раз и навсегда, ведь отныне он не более, чем раб. Раб своего врага.

<…> Ты бог — истязатель! Или ползти мне к тебе по-собачьи? Вне себя преданно и вдохновенно вилять — любовью? Напрасно! <…> Фридрих Ницше «Жалоба Ариадны»

В подвале темно, холодно и воздух, напитанный мешаниной едких запахов, такой тяжёлый, что трудно дышать. Дитрих здесь вот уже неделю, и за всё это время Александр ни единого раза не навещал его, впрочем, как и другие жители этого большого дома — никакой проблемы, если бы Рейх не был истощён настолько, что от условно бессмертного создания почти приблизился к человеку, явственно ощущая все естественные нужды, вроде голода и жажды. Должно быть, теперь его жизнь хрупка, как никогда прежде. За размышлениями Дитрих прислоняется затылком к холодной бетонной стене и устало прикрывает глаза. Если сможет уснуть, голод и жажда наверняка поутихнут, нужно лишь постараться, однако— резкий пронзительный скрип несмазанных дверных петель вынуждает прерваться и распахнуть глаза, встречаясь взглядом с алыми даже в этой темноте глазами Союза. Он входит в подвал, небрежно хлопает тяжёлой металлической дверью и приближается к Рейху в пару широких шагов, глядя неотвратимо, по-змеиному будто и не мигая вовсе. Каким прежде был этот остекленевший взгляд? Дитрих помнит, ещё помнит эти глаза — две алые точки сигарет, тлеющие в густой августовской ночи; капли крови, расцветающие на снежном покрывале; два рубина, вспыхивающие и искрящиеся любовью в ответ единственно ему. — Раздевайся, — равнодушно приказывает Александр. Рейх сглатывает неприятно вязкую слюну и, не способный отвести взгляда от глаз напротив, принимается расстёгивать свою грязную потрёпанную форму мелко подрагивающими пальцами. — Стели одежду на пол и ложись на спину. Рейх покорно исполняет, и Союз опускается на колени меж его разведённых ног, расстёгивая свои ремень и брюки. Дитрих так исхудал, что всюду торчат кости, и признать в нём Третий Рейх — это прежде прекрасное создание, взращенное из крови и покрытое драпировкой бархатных розовых лепестков, — можно с огромным натягом. Теперь он выглядит жалко и презренно, насколько это вообще возможно: прежняя сталь глаз — талая дрожащая вода, шёлк платиновых волос — пыльное и свалявшееся нечто; весь он, с макушки до пят, — выцветший до болезненной бледности и будто набитый трухой — ничтожное зрелище. — Это станет уроком для тебя, — говорит Александр, бесцеремонно подхватывая чужие тощие ноги под коленями. Он устраивает их на плечах, грубо тычется головкой своего полувозбуждённого члена в девственно узкий анус Дитриха и резко входит в него на сухую, рвёт до того, пока чужой душераздирающий крик не обрывается сорванными связками. — За всё нужно платить. Липкая кровь сочится по бёдрам Рейха, стекает и капает на его одежду, металлом примешивается к едким запахам подвала. У Александра каменное лицо, и член каменеет тоже, пусть ему мерзко донельзя и почти ощутимо плохо от такой необходимости, ведь он помнит, как позволял Дитриху брать себя, как отдавался ему, как был влюблён в это лживое существо, погрязшее в крови и пороке. Так пусть теперь он захлебнётся собой, как и Союз прежде! Александр размашисто трахает, крепко цепляется пальцами, и от боли Рейх многократно проваливается в алое забытье, но всякий раз возвращается к реальности, когда Союз прокусывает тонкую кожу его шеи, приводя Дитриха в чувство новыми вспышками боли, точно всей прежней недостаточно. Чужое лицо плывёт перед его глазами, идёт яркими пятнами то красного, то белого света, что отпечатаны на внутренней стороне век и пляшут бешеным калейдоскопом, сливаясь воедино. Наконец, Александр останавливается, изливается во всё кровящее нутро Рейха, заполняя его своим густым тёплым семенем, и, не способный более сдерживаться, запечатывает чужие губы коротким целомудренным поцелуем. — Теперь ты будешь жить, — шепчет он, отстраняясь, и впервые с капитуляции Дитриха встречается с прежней сталью его глаз, в скрытой глубине которых успевает уловить яркий проблеск понимания, прежде чем слёзы вновь затягивают радужку, и Рейх заходится в беззвучных рыданиях, крупно содрогающих его и Александра тела.

<…> Нет! Воротись! Со всеми своими пытками! К тебе текут мои слёзы, когда с тобою мы врозь, и напоследок сердце Ради тебя зажглось. <…> Фридрих Ницше «Жалоба Ариадны»

Дитрих просыпается оттого, что яркий свет настойчиво бьёт по глазам, и вся его сонливость исчезает раньше, чем успевает появиться, когда он сознаёт, что более не находится в подвале. Рейх пытается приподняться, но попытка венчается неудачей: саднящий задний проход не располагает. — Лучше бы тебе не двигаться, — раздаётся голос Союза сбоку, а после он подходит к кровати, подхватывает по-прежнему тщедушное тельце Дитриха на руки, и они покидают спальню. Рейх открывает было рот, но заговорить не решается, потому лишь утыкается носом в ворот чужой офицерской рубашки, пропахшей крепким табаком. — Есть хочешь? — Хочу… — Хорошо, но сперва отмою тебя, — говорит Александр и, прежде чем толкнуть одну из дверей коридора, задевает выключатель локтём. Они входят в ванную комнату, и, заперев дверь, Союз опускает Дитриха на узкую скамью, — сам же становится сбоку. — Запрокинь голову назад и закрой глаза. Рейх послушно следует чужим словам, и вскоре Александр начинает медленно поливать его голову из ковша, щедро зачерпнув тёплой воды в наполненном доверху тазу. Как только грязь с волос и лица перестаёт стекать в отведённую для этого глубокую посудину, Союз опускает ковш и берёт в руки мыло, щедро намыливая лицо и волосы Дитриха, пока тот не начинает отплёвываться от попавшей в рот вонючей дегтярной пены. Не сдерживая усмешки, Александр принимается смывать её, довольный тем, что видит перед собой всё более похожее на Третий Рейх существо. — Теперь ванна, — говорит он, вновь поднимает Дитриха на руки, медленно погружая его в тёплую воду, и раздевается сам, забираясь следом — так, что излишки выплёскиваются на кафель. — Мне неудобно, — шепчет Рейх и забавно кривится — из-за боли в анусе, должно быть. — Сейчас пересажу тебя, — вздыхает Союз, притягивает хлипкое тельце к себе, одной рукой приобнимая Рейх за плечи, и усаживает на свои бёдра. В его руках оказывается мочалка и, обильно намылив её, он принимается водить по чужой коже, до красноты, пока не прикасается к спине — здесь с губ Дитриха ненарочно срывается подобие стона и, ощутив неожиданный прилив смущения, он опускает своё раскрасневшееся лицо на плечо Александра. — У тебя встал, — сконфуженно замечает он, давясь повисшей меж ними внезапной неловкостью. — На тебя. — В каком же ты отчаянии… — усмехается Рейх, робко заглядывая в чужие глаза. — Приходишь в себя, как погляжу. Значит дальше — сам, — заключает Союз, поднимаясь из ванны. Ничуть не стыдясь, он опускается на скамью, обхватывает свой влажный член и принимается надрачивать, неотрывно глядя в глаза напротив, пока несколько густых капель смазки не срываются с головки и капают на внутреннюю сторону его бедра. Рейх сглатывает, ощущая, как его пенис понемногу наливается кровью в ответ на это незатейливое представление, и проходится языком по своим пересохшим губам — Александр откровенно дразнится, и это так похоже на прежнего него! Он интенсивно массирует головку, крепче сжимает член, ускоряется, запрокидывая голову вверх, и вскоре изливается на кафель несколькими тугими струями семени. Одновременно с ним кончает и Дитрих, пусть он ни единого раза не притронулся к себе — хватило одного распалённого, до предела взвинченного вида Союза: его дрочки, крепкого тела, сплошь покрытого бисеринами влаги и щедро испещрённого зарубцевавшимися шрамами, в конце концов, этого невозможного нарочно томного взгляда из-под трепещущих ресниц… — Пока я протираю пол — у тебя минута, чтобы обмыться, — говорит Александр, поднимаясь. Рейх недовольно хмурит свои тонкие брови и тянется было к брошенной в воду мочалке, но Союз уже подхватывает его под мышки и вытаскивает из ванны, ловко укутывая в большое махровое полотенце. — Теперь смажем тебя. Болит ведь? — Болит, — смущённо отвечает Дитрих. — Я понимаю, почему ты сделал это. Решил крепче связать нас, правда? Можешь не отвечать; знаю, что прав. Скажи только— — Слишком разговорился, — перебивает Союз, открывает дверь своей спальни и, дойдя до кровати, укладывает Рейх на живот, предварительно стянув с него полотенце. — Раздвинь ноги и ягодицы, — просит он, выудив из тумбы тюбик с мазью, а после выдавливает эту вязкую прохладную субстанцию на пальцы и, растерев, прикасается к чужому красному припухшему анусу, мягко массируя, пока не втирает всё, а Дитрих не начинает пусть и сдавленно, но оттого не менее пошло постанывать сквозь стиснутые зубы. — Нравится? — Лучше, чем вчера, — увиливает он, оборачиваясь к Александру, заалевший, с искристо блестящими глазами. — Спасибо тебе. — Не за что. Союз убирает мазь обратно в тумбу, отдаёт Рейху стопку чистой одежды и одевается сам. Теперь завтрак, а дальше… — Знаешь, я правда счастлив, что ты забрал меня, — улыбается Дитрих и, сконфуженный собственной откровенностью, крепко целует Александра в высокую скулу, торопливо отстраняясь под чужим тяжёлым взглядом — Союз ничего не отвечает, лишь больно щёлкает его по лбу и вновь поднимает на руки, позволяя льнуть к своему телу. А большего пока и не нужно.