собачий поцелуй

Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь - висит на тебе, куда ни бежала б.

Роджер совсем не скучает. Проводит пальцами по запыленным рамкам немногочисленных фотографий, которые несколько лет простояли, равнодушно отвернувшись к стенке. Бумерангом возвращается в объятия осенних ветров Монтре и не спешит застегивать куртку, игнорируя бурчание дочери. Плохо спит, ворочаясь часами, потом ругается на ноющую спину и совсем немножечко радуется, что у него может болеть что-то еще. Но совсем, ни капельки, не скучает. Застревая в прошедших годах, проматывая в голове потрепанную пленку, он живет там, в прошлом, делая его своими ежедневными декорациями — а скучать по настоящему, как известно, просто нельзя. Роджер только в который раз натягивает целлофановый пакет на голову, обматывая вокруг шеи десятый слой скотча. Желание окончательно задохнуться в этих запахах воспоминаний не внятно ему самому. Фредди сияет на сцене ярче любой космической звезды (Солнце! выбирает себе тотем Меркьюри), о чем бесконечно треплется Брайан, тот еще ботаник. Он разжигает толпу и творит с ней что-то настолько невыносимое, что зрители — даже те, позади, за барабанной установкой, — готовы встать на четвереньки и служить своему хозяину, виляя хвостиком в такт его песням, совершенно беспрекословно. Роджер дает затянуть на себе ошейник до степени легкого кислородного голодания. Хотя повелительный тон в поведении Фредди должен был только раздразнить кого-то с характером Роджера: да как ты смеешь мне указывать, я тебе, черт возьми, не мальчик на побегушках! Но Роджер извращает все до: нет, не мальчик на побегушках, даже не думай, но если покажешь пальцем на блестящую побрякушку и новую дорогую блузку — вечером они будут на твоем трюмо. Фредди (даже такой, с высоко вздымающейся грудью, раскрасневшийся, мокрый после концерта — скорее, особенно такой) соблазняет его на распитие водки в гримерной, а Роджер — Роджер просто не смеет перечить. Солнце обладает способностью не только заставлять города изнывать от жары, но и дарить пролегающим меж ними полям ласковые прикосновения. Роджер успевает подставить лицо последним лучам, самым нежным и теплым, то есть — позволяет оставить на своей щеке размытый отпечаток губ. Солнце — чертово Солнце — вместо привычного одноразового пост-концертного поцелуя оставляет еще один, затем — еще, еще, еще, пока Роджер окончательно не забывает вид своего тела без ожогов. Он, в какой-то степени, начинает понимать страсть Икара. Для Фредди это, наверное, закономерный порядок вещей; Роджеру же это ощущается так, будто прямо в легких грохочет второй Большой Взрыв. В предвосхищении своей биологической, вслед за клинической, смерти, мозг выдает ему конвульсивные галлюцинации про то, что любовь правда существует. Вот такая, как у них: грязно-подсобочная, вытекающая из дружбы, подкрепленная общей целью стать знаменитыми, пропитанная сценическим напряжением и жаждой самовыражения. Если бы Роджер знал, что места под этим Солнцем ему не завоевать никогда. Даже не стоит рассчитывать на какое-то приоритетное положение в жизни Фредди, не то что на шанс занять пустые колени. Личное расписание Фредди, исписанное чужими именами, давит со всех сторон; меж душных, до отказа заполненных строк, кривое «Роджер Тейлор» больше похоже на кляксу, чем на что-то запланированное. Фредди, настоящий эмпат, это чувствует, поэтому задыхается в унисон с ним, шепча во взъерошенный затылок: — Не уходи. (Солнце — чертово Солнце — обгладывает все уголки Земли, целует каждую выпирающую косточку, щупает, мнет и сжимает загрубевшую кожу на пальцах и совсем нежную кожу на животе, груди и спине). Роджер слушается. Вполне осознанно и совсем не. Ошейник в этот момент намертво срастается с кожей. Все псы попадают в рай, утешает себя Роджер, когда Фредди остается все тем же Фредди, будто бы события после того гига в Эдинбурге у него совсем стерты из головы. Подсознание иногда побеждает, тогда повторяющиеся поцелуи и размазанные по телу обещания навсегда остаются с привкусом водки и запахом разогретых струн. Фредди крепит поводок близко к своему дому, чешет за ухом и не бьет палкой по хребту, если что не так, только повышает голос (наказание ли это — слышать его чуть громче?). Фредди — отличный хозяин, но Роджер с его точки зрения — простая дворняга без родословной и родины, которой просто нравится скакать рядом и делить напополам электричество звуковых усилителей. Фредди — отличный хозяин, но он не знает об этом. Когда к тебе привязываются без спроса, то это начинает раздражать довольно быстро. Роджер видит, как Фредди одаривает любовью целую стаю бродяг, а одному из них даже разрешает залезть на кровать и делать, что вздумается. Роджеру инстинктивно хочется впиться зубами в глотку, распотрошить до кадыка, чтоб со рта обильно стекала ярко-красная кровь; Меркьюри успевает его пнуть по ребрам и шикнуть. — Фред, пойдем после репетиции в бар, нахлещемся водки? — Сегодня настроение на мартини. — Фред, помнишь, ты обещал, что в итоге выберешь только меня? — Это было случайно. — Фред, кажется, я люблю тебя. — Повзрослей уже, Роджер. Ошейник вырывают вместе с мясом, после чего природное отсутствие давления на артерию кажется чем-то противоестественным. Хозяин уезжает в другой город, и на переднем сидении автомобиля разрешают сидеть не ему, а кому-то по кличке Джим. Джим, видимо, породистый и ничуть не блохастый. Роджера не впускают дальше общей студии звукозаписи, общих вечеров в барах, общих тусовок и общих привет-пока на пороге; сам порог между ним и Фредди засыпан отравой. Как вкусно. Роджер соответствует хозяину в своей идеальной выдержке. Роджер бегает на случки, пьет грязную воду, даже заводит ораву детей, но по ночам смирно сидит, ждет чего-то. Может, пока придет это «повзрослей». Ему говорят: хватит. Роджер надеется. Ему кричат: очнись, твой хозяин прострелит тебе лицо, а твое Солнце попросту тебя сожжет. Роджер искрится надеждой чуть слабее; он не глупый, совсем нет, просто эмоции работают лучше логики. Ему шепчут: не приходи, Фредди устал. Роджер оглядывается на жену, почти веря, что взятых из питомников старых псов можно перевоспитать. Ему признаются: это не лечится, это смертельно и быстро. Роджер не понимает, про что они — про болезни или любовь. Его просят не приезжать, потому что больше не к кому. И только тогда до него доходит, что Фредди не ждет никакая старость в особняке на задворках Европы, что Солнце совсем не бессмертно, его эволюция не завершится вспышкой сверхновой, что иногда хозяева уходят и больше не возвращаются. Хотелось бы убежать за ним по вынюханным следам, хотелось бы разложиться на элементарные частицы под Звездой, хотелось бы вернуться в конец 60-х и сказать Фредди, что он не подходит их группе, или хотя бы — не подходит конкретно им. В первую встречу, тогда еще Булсара, казался не укротителем нрава Тейлора, не пылающим центром их Системы, а только постоянным клиентом местного стоматолога. Первое пожатие руки пугает Роджера и навсегда оставляет ладонь обугленной. В жизни вообще, обычно, запоминается только самое первое и последнее. Роджер страдает бессонницей и внушает себе, что тут его держит лишь семья, а не крутящийся в мыслях первый приказ не уходи, и покорно не навещает Гарден Лодж, не приезжай. Потому что хорошие мальчики — хоть и испепеленные — слушаются до конца.