«Грешники»

      Тихие стоны эхом от стен комнаты отскакивают, в уши сладкой патокой вливаясь, не позволяя другим посторонним звукам заглушить их. За окном сейчас глубокая ночь, на небе яркими огнями белесые огоньки мерцают, а луна блестящим белым диском землю освещает так ярко, что, кажется, на улице день или, так называемая, «белая ночь» — когда в темное время суток светло также как бы это был ясный день. На улице уже никого не осталось и лишь тихие, еле слышимые чужому уху, стоны доносятся из одного из коттеджов на одной из самой дорогих улиц Сеула.       Беглый прохожий мимо здания пробегает, стараясь скрыться от своих преследователей, но до него невольно доносятся звуки непристойные, которые заинтересовывают его, ведь, как ему показалось, из коттеджа слышны только два мужских голоса(?) Полиция бежит, гудя, где-то сзади, а факт того, что рядом двое мужчин занимаются сексом не отпускает его, потому что это чуждо для людей из высшего слоя общества, а судя по месту расположения их дома — так оно и есть.       Любопытство с головой накрывает преступника, он буквально разрывается между двумя чувствами, которые пытаются поделить его, выбрать более правильный путь, ведь правосудие совсем рядом, а вкус свободы он ещё толком ощутить не успел. Когда осознание не побеждает чувства знать правду, мужчина медленными шажками придвигается к дому, прислоняясь к стене. Опустившись на корточки рядом с дверью, напротив замочной скважины, он было достаёт отмычку, чтобы вскрыть замок и пробраться внутрь, но гнусная полиция слишком быстро нагоняет беглеца, когда совсем рядом, почти под собственным носом, он слышит собачий лай.       Тяжело вздохнув, переборов тщеславное чувство, мужчина бросает в кусты отмычку, начиная нестись со всех ног туда, куда глаза глядят, лишь бы от полиции избавиться, но преступник обещает себе, что в конечном итоге выяснить, показалось ему или нет. Он хочет знать правду, а значит не отступит от неё, если, конечно, сможет остаться на долгожданной свободе, которой чуть не лишился за считанные минуты.        Полицейские, тащась за собаками, пробегают мимо коттеджа, от которого, буквально, пахнет похотью, чём-то неправильным и... грешным. Таким грязным и отвратным для других, но приятным и изящным для тех, кто сейчас и занимается любовью. Посторонние звуки стихают, когда на улицу вновь тишина «возвращается», иногда нарушаемая стонами тихими, еле слышимыми, но такими приятными на слух, потому что этот мальчишка, который так сладко стонет, имеет до жути приятный голосок. Прямо до мурашек по коже.        В комнатке, ставшей пристанищем для двух грешных душ, пахнет мускусом, терпким запахом алкоголя, разбитого на полу и потом, исходящим от двух тел, трущихся друг о друга. Вино медленно впитывается в дорогостоящий паркет чёрного цвета, а хозяевам дома совершенно плевать на сие недоразумение. У них сейчас более важное занятие.       Мальчишка на кровати мечется, стараясь деть себя куда-нибудь, когда слегка шершавые губы отца чувствительных розовых ореолов груди касаются, обхватывая зубами, оттягивая, принося неземное удовольствие. Ладони скользят по шелковым простынями, а её основа неприятна ему из-за потного тела, ведь шелк мерзко прилипает, скомкиваясь под разгоряченными телами.       Он выгибается, старается в голос не стонать, ведь этого мужчина и добивается, хочет всеми силами доказать этому несносному болвану то, от чего он отказывался значительно долгий промежуток времени. Ким хочет доказать ему, что не всегда плохо быть грешником в таком случае. Да, грех — плохо, но разве все люди на свете святые, разве все они так чисты и невинны, как любят провозглашать и преподносить остальным?        Нет, это явно не так, и именно по этому Тэхен хочет ему все доказать, только немного не тем способом, коим можно было сделать, но разве так неинтересно? Интересно, ещё как, но несносный мальчишка не хочет этого признавать, не хочет признавать того, что прикосновения отца до одури волшебны... И, уж тем более, не желает признавать того, что хочет, чтобы собственный отец оттрахал до потери пульса.        Как это грязно, грешно, низко, но, с другой стороны... это так заводит, ведь переступаешь ту поставленную невидимую грань, которую запрещено переходить.        Тэхен влажным языком обводит контур выступающей розоватой горошины, прикусывая её после, а затем зализывая, как-будто извиняясь за причинённую боль. Поведя чуть ниже, намереваясь очертить выпирающие кубики пресса, мужчина останавливается, когда мальчишка за волосы его тянет, стараясь тугой узел хоть на злосчастную минуту успокоить, ведь тот стягивает все внутри неимоверно, тянет и будто разрывает на мелкие кусочки, заставляя Гука по простыням метаться, выгибаясь на каждое интимное прикосновение родителя.        Продолжая оттягивать светлые волосы Кима, Чон притягивает его к себе за сладким поцелуем, который на мгновенье разбавит эти страстные прикосновения. Тэ следует за Гуком, к сахарным устам прикасаясь, так медленно, почти невесомо, после переходя к более решительным действиям, ведь ребёнок под ним сейчас такой светлый, невинный, что сильнее будоражит сознание. Он своими шоколадными большими, почти оленьими, глазами с паволокой желания взирает, вынуждая сдерживать внутреннего зверя внутри себя, чтобы тот просто не взял и не выебал такого чистого малыша. Его маленький, закруглённый к концу носик мило подрагивает от каждого очередного прикосновения ладоней партнера, а мужественное тело на этом фоне сильно контрастом отдаёт, будоража внутренние чувства сильнее.       Прикоснувшись в очередной раз к таким желанным губам, Ким не перестаёт удивляться их мягкости и вкусу, который навсегда отпечатался в его памяти. Мёд с грецким орехом. Гук до посинения любит его, постоянно ест, когда, напротив, Тэ терпеть не может, но на сахарных устах своего малыш готов «съедать» вечно.       Родитель мажет по губам, медленно раскрывая их, проникая внутрь языком шаловливым, начиная ротовую полость исследовать, выпирающие зубки обводя, которые заводят также сильно как и сам образ этого мальчишки. Несносного мальчишки.       Обхватив горячими ладонями крепкое тело юноши, отец посасывает обе губы поочередно, прикусывая слегка, до покраснения их целуя, от чего те немного разбухают, но это не отталкивает, наоборот, призывает к дальнейшим, более взрослым действиям.        Ведя ладонями по окрепшей груди, обводя пальцами светлые ореолы сосков, Ким прикасается руками к гладковыбритому лобку под тканью синих боксеров, из под которых виднеется вставший член, сочащийся белой, вязкой смазкой.        — Прошу, отец, — разум Чонгука затуманен, он совершенно не отдаёт отчета своим действиям, но продолжает в бреду просить родителя об этой услуге. Просит, чтобы ему наконец доказали все, из-за чего, собственно, и началось это.       Ким усмехается, резинку нижнего белья подцепляя, стягивая их вниз аккуратно, выбрасывая после куда-то на пол. Кажется, прямо туда, где продолжает впитываться красное вино. Откинув светлые пряди назад, наклоняясь к вставшему, подрагивающему члену своего сына, Ким глаза темные прикрывает, запах этой невероятной чистоты вдыхая, пьянея от него до невозможного состояния. Состояния, которое ранее ему было чуждо.        Обхватив дрожащий член у самого основания своей большой ладонью, Тэ пухлыми губами к головке прикасается, пробуя сначала на вкус, ведь пенис собственного сына до прекрасного красив: яркая розовая головка, из которой сперма каплями вытекает; длинный, средней толщины ствол, увитый весь узорчатыми сине-зелёными венками, а мягкие, гладкие яички так славно в руке перекатываются, что приносит не меньшее удовольствие отцу, особенно, когда Чонгук в спине до хруста выгибается, губу нижнюю до крови закусывая от приятных ощущений.        Тэхен свободной рукой ножки стройные в стороны разводит сильнее, когда Чонгук их свести пытается, лишь бы эта сладостная пытка прекратилась. Приставив к сжимающемся колечку мышц свои пальца, Ким сначала обводит анус, а после один палец внутрь по одну фалангу вводит, начиная дырочку девственную разрабатывать до значительных размеров своего члена.       — П-прошу... — Гук хрипит, его голос впервые так сильно дрожит, а Тэ это только льстит, особенно, когда его любимый сынишка так сладко стонет в голос, откидывая голову назад, на мягкие подушки, обтянутые шёлковыми оболочками. — О-о... тец... — Чон почти задыхается, когда пухлые губы родителя снова головки касаются, погружая её в горячую полость, обдавая своим дыханием.        Ким член заглатывает сильнее, сильнее пальцы внутрь сына проталкивая, ведь он медленно, поочередно, по одному впихивает их, стараясь как можно скорее дырочку разработать, ибо терпеть сил более нет: вот-вот сам кончит.        Заглотив ствол по самое основание, Тэ борется с рвотными позывами, смаргивая выступившие слезы на уголках глаз, старается изо всех сил, тщательно каждую венку языком обводя. Ничего пропустить не хочет, начиная вылизывать пенис, местами покусывая, создавая контраст между удовольствием и болью. Стоны Чона становятся все громче, а когда Тэ переворачивает того резко на бок, выпуская член изо рта, мальчишка вскрикивает, подрагивая, кончая прямо на шелковую простынь.        Чонгук хочет было что-то сказать, но когда ладонь отца касается его левой ноги, приподнимая ту вверх, замолкает, чувствуя новую волну дрожи, ведь любимый папочка проводит по внутренней стороне бедра своим шаловливым языком. Закинув стройную, накаченную ногу сына себе на плечо, Тэхен приставляет рельефную головку ко входу, надавливая, следя за тем, как стенки ануса внутрь «уходят», после вновь появляясь в тот момент, когда член полностью внутри оказывается, громкий стон из груди Чона вырывая.        Гук задыхается, его эмоции переполняют, а Ким к действиям переходит, свои первые толчки в ранее чистом теле делает: сначала медленные, а затем ускоряя темп, сильнее вдалбливаясь в податливое тело.        — О-отец... я хочу... — Чонгук замолкает от того, насколько постыдно это говорить прямо сейчас, посреди их интимной близости, но это чувство переполняет его, от чего он боится, что оно придёт в действие. — Я хочу... срать, — Ким воздухом давится, когда ребёнок произносит подобное во время секса, но все понимает, ведь его впервые ебут в жопу, а он наслышан о подобных ощущениях.        — Перетерпи, — единственное, что проговаривает родитель своим хриплым, до покалывания на кончиках пальцев, сексуальным голосом, после чего толчки возобновляются, а постыдное чувство не хочет уходить прочь.        Срать хочется неимоверно, но, по совету отца, Чонгук терпит, старается не думать об этом, член папочки покорно в себя принимая, будто тот и был создан для его сладкой попки. Звонкий шлепок по комнате разносится, когда Тэ ногу сына за бедро хватает, глубже стараясь войти в него, будто кинжалом изрезая; будто старается до самых кишков добраться, полностью завладеть телом единственного сына.        Кровать скрипит под ними уже, а толчки становятся с каждым разом все яростнее, прямо вжимая мальчишку в шелковую поверхность темного пространства. Ким уже на пределе, а голос Чона сесть успел до минимума, от чего из груди только жалкие хрипы вырываются, но Тэ это не останавливает, он желает до своей «кончины» завершить дело.        Постыдное чувство отступило на задний план, а волна удовольствия с головы накрыла, когда Тэ в конечном счёте кончает внутрь сына, наклоняясь над ним, не собираясь пока что своего члена из подрагивающего тела вынимать, ведь того дрожью неистовой пробило, снова вынуждая сперму выпустить. Капли пота стекают по телу обоих, а одна такая капает прямо на шею малыша, заставляя вздрогнуть от неожиданности.        — Кажется, я все понял... и... — голос Гука хриплый от многочисленных стонов, но он с силами собирается, заканчивая фразу: — и хочу вечно быть с тобой... папочка, — такое клишированное, казалось бы, слово, но Тэ это не на шутку заводит, особенно учитывая тот факт, что малыш ГуГу мило краснеет, глаз пряча под пушистыми ресницами.       — Я всегда буду любить тебя, малыш Гукки.