Сон

Кисти в резиновых медицинских перчатках. В правой руке скальпель. На плечах белый халат. Препарирую на лабораторном столе пиявку. Такую, какими занимался доктор Маркус. Не покидает непонимание, зачем это делаю. Потом вспоминаю, что раз занял кабинет бывшего наставника, то должен и его работу продолжать. Как омерзительно. Но не отвертишься — требование Спенсера. Чувствую ненависть к приемному отцу. Вот сам бы и занимался пиявками Джеймса! Он его друг — не мой. Хотя сомневаюсь, что Озвелл кого-то считает другом. Раздражение просто переполняет. Стою у стола в лаборатории. Знакомое окружение. Я в Арклее. Конечно, где же еще могу быть, если здесь витает дух доктора Маркуса. А за спиной ощущается вездесущий взгляд мистера Спенсера. Пронизывающий. Наблюдающий. Контролирующий. Не выдерживаю и оглядываюсь. Вздрагиваю, встретившись с взглядом Спенсера, нарисованном на холсте. Чертов портрет! Как же его ненавижу. Он притащил копию портрета и в лабораторию. Какой кошмар. Хочется подойти и порвать на лоскутки. Но не могу — Озвелл оскорбится и затаит обиду. Неизвестный художник изобразил Озвелла по плечи в рубашке с жабо и дорогой брошью, смокинге с привкусом девятнадцатого века. Смотрит с надменностью английского аристократа, коим и является. Спенсер однозначно приволок этот портрет из Особняка. Повесил в кабинете Маркуса за место черно-белого фото, где они стояли втроем — еще с мистером Эшфордом — на фоне африканских хижин, когда ездили в экспедицию за Цветком Солнца. Наверное, Озвелл так помечает территорию, развешивая свое треклятое изображение. Камеры и портреты, а сам хозяин всегда вне зоны досягаемости для простых слуг. Небожитель, прячущийся в главном офисе или у себя в имении. Ненавижу. Портрет кажется живым и от этого раздражает еще больше. Отворачиваюсь и возвращаюсь к работе, от которой так же тошнит. Терпеть не могу пиявок. Совершенно бесперспективные существа. Лучше бы доктор Маркус тестировал Т-вирус на шимпанзе. Хотя обезьян не люблю и вообще очень холоден к животным. Замечаю тетрадный листок с надписью «Уроборос», приклеенный к стене напротив полоской пластыря. Слово до боли знакомое и родное, но что означает, вспомнить не могу. Но оно, словно излучает свет, умиротворение и дарит надежду. Успокаиваюсь и продолжаю бессмысленно кромсать пиявку. Надо бы взять ткани на анализ, но не замечаю под рукой пробирок для биоматериала. Никогда не отличался рассеянностью, но сейчас их не захватил однозначно. Черт. Вдруг слышу рядом чей-то вздох и поворачиваюсь, в удивлении увидев Биркина, сидящего рядом на стуле и делающего пометки в записной книжке карандашом с взволнованным видом. — Уилл, карандаш имеет особенность легко стираться. Пиши ручкой, — делаю замечание. — Знаю, но я их постоянно забываю где-то, а карандаш в кармане лежит всегда. — Всегда лежать не может — халат стирают. — Перекладываю, значит. Просто не фиксирую в памяти. — Давай, поставим эксперимент: я покупаю тебе пять наборов ручек, а потом засекаю время за сколько дней ты их растеряешь, — усмехаюсь. — Альберт, прекрати цепляться к мелочам! — Во всем должен быть порядок. — Ты как профессор Маркус, — укоряет. — Вот именно. Скоро в него превращусь. — Ситуацию это не поправит. После того, как его убили… — Уильям! — шикаю на друга. — Мы договорились не обсуждать это в стенах комплекса. — Чувство вины или страх наказания? Ведь это ты его убил, — произносит явно нарочно, желая позлить. — Не я! А этот тип! — указываю рукой в сторону портрета. — Хватит меня винить! Я просто исполнитель. — Марионетка, — осуждает. — Как и ты. Все мы Его марионетки, не знал?! — злюсь. Пиявку, кажется, искрошил в фарш, но она совершенно не волнует. — И тебя это устраивает? — Нет. — Тогда, давай, сбежим. — Я не могу! — отказываюсь. — Исследования. Мы на пороге открытия вечной жизни! — Не хочу огорчать, но нет. После смерти доктора Маркуса все пошло наперекосяк. Тебе отдали пиявок, мне Т-вирус, а я не могу понять, к чему именно стремился Джеймс. Мой пациент сегодня умер. — Причина. — Геморрагический отек легких. — Причина отека. Нет положительных мутаций? — Они есть. Мышцы продолжают хаотично сокращаться, но вирус привел к повышенной проницаемости сосудистых стенок. К тому же из-за гипоксии умер мозг. Тело пришлось пристегнуть к койке — оно неосознанно делает попытки вырваться. Если ничего не делать, к концу дня начнется некроз. Пациент Л-4 сгниет заживо. Это совершенство, о котором ты говорил? — Не я, это слова Спенсера. Я просто повторил. — Как это жалко звучит. Альберт, ты будто его копия. — Нет! Давай, не будет о нем. Просто нужно найти другое решение. — Какое? Они все просто умирают! Все умирают. — Прогресс есть, не надо! Мышечная активность сохраняется на шестьдесят процентов, как минимум. Это уже достижение. Осталось сохранить живым мозг. Полностью нервную ткань. — Я и работаю над этим! Г-вирус. Я говорил о нем. Обмен должен быть анаэробным. Тогда есть шанс, что мозг сможет функционировать на прежнем уровне. Но я больше не хочу вводить образцы людям. Надо же! — Почему? — поражаюсь. — Мне это не нравится. Четверо умерло только за эту неделю. Их же хватятся! — Не тебе переживать об этом, а службе безопасности. Они просто бездомные и в любой миг умерли бы от голода. — Я все больше боюсь, что сюда нагрянет полиция. — Не бойся. У Озвелла все под контролем. Ты даже не представляешь, какие чудеса творят большие деньги. Мы в безопасности. — Я не уверен. Я больше не хочу их убивать. — Да что с тобой происходит? — Ничего. Просто у меня есть дочь, и я не хочу оставить ее без отца. Аргумент приводит в ярость. Льдистую и смертоносную. Холодно откладываю скальпель, чтобы никого не зарезать. Стаскиваю перчатки. Поворачиваюсь к Биркину и смотрю на него так, будто он сошел с ума. — Ну, давай, начинай снова работать со свиньями! — предлагаю. — Сделай откат наших исследований лет на десять назад. Поставь всю мечту человечества о совершенстве под угрозу. — Не надо прикрываться человечеством — тебе на него плевать! Я тебя прекрасно знаю Альберт — ты думаешь только о собственной шкуре. Поругаться решил. Разругаться. Ну, отлично. Люди они все одинаковы. Глупо выделять кого-то из них. Хмурюсь. — Хотя, нет, — продолжает Уильям, откладывая блокнот на стол. — Ты думаешь в первую очередь о своем драгоценном Спенсере! Я ни разу не слышал, чтобы ты выражал свое мнение. Только его! Строишь из себя здесь босса, а на деле просто его управленец. Будешь спорить? — Тебя не касается! — злюсь. — Ты просто должен выполнять работу, потому что тебе за нее платят. А еще тебя могу уволить и тогда твоя ненаглядная семейка сдохнет с голоду. — Я и так хочу уйти. А ты абсолютно бесчеловечен! — Конечно. Не трачу эмоции на ерунду. Бери пример, Уилл. Хватит быть бабочкой-однодневкой! Хватит жить сиюминутными «ценностями»! Потратишь на них жизнь впустую и умрешь. — А ты потратишь жизнь на поиски спасения, но не найдешь ничего и тоже все будет в пустоту. — Раньше ты разделял мои взгляды, — напоминаю. — Не надо про «твои»!. Только мистера Спенсера! Ты — вылитый он! В тебе есть хоть один аргумент от себя? Остро чувствую, что он прав. Хотелось привести аргументы об отсутствии времени, но это только речи Озвелла. В голове вертятся только Его мысли. Удручает. — Ты мой друг и я не хочу тебя потерять, — делаю попытку сказать что-то другое, от себя. Но выходит неубедительно. — Ты уже потерял, потому что я выбрал семью. А ты сиди один в лаборатории Спенсера и ищи ему средство для бессмертия и совершенства! — Спенсер мне никто! — Неправда. Он для тебя кукловод, который затмил весь мир. — Замолчи! Я, как твой босс, запрещаю тебе уходить! Ты не можешь предать нас. — Но ты же предал, — тыкает в меня пальцем. — Когда? — Когда решил сбежать от Спенсера! — По-моему, это хочешь сделать ты. — Нет, я лишь беру с тебя пример. Ты как-то говорил мне о побеге. — Нет! Это дурацкая идея. Тебя убьют, я знаю. — Зато я вернусь к семье. Буду с женой и дочкой. Для меня они ценность — не ты. Ведь это только твои мечты. Вернее твоего хозяина. А есть ли у тебя мечта, Альберт? — Совершенное тело и разум. Абсолютная власть. — Ха! Я уверен, мистер Спенсер ответил бы так же. — Неправда! — протестую, но понимаю, что друг прав. — Взгляни на портрет. Он улыбается. Перевожу взгляд и холодею. Спенсер на портрете жутко усмехается. — Это невозможно! Портреты не оживают. — Если только ты не сошел с ума. — Нет, это ты сумасшедший, что решил уйти! Ты не можешь этого сделать, Уилл. Твои знания — собственность корпорации. Ты — собственность. Я запрещаю тебе уходить! — Держи мои «знания», раз они тебе так нужны, — достает из кармана и кладет на стол передо мной шприц с чем-то прозрачным. — Это Г-вирус. Передаю эстафету. Изобретай для мистера Спенсера новый мир сам. — Погоди! Уилл, ты не можешь так просто уйти. Парень решительно встает со стула. — Могу и ухожу. Я больше на вас не работаю. Мне надоело быть вашей марионеткой. А ты — оставайся, раз так любишь рабский ошейник. Хозяин поделится с тобой результатами твоего труда, если будешь ему верен. — Я тебя не пущу, — преграждаю ему путь. — Почему? — Не хочу тебя потерять. — Как глупо, — усмехается совсем, как я. — Ты смеялся надо мной, презирал, как и всех людей, а тут решил выделить и оставить? Разве заслуживаю этого? Я — такое же несовершенное ничтожество, как и все люди. Зачем я тебе? Теряюсь. Действительно, не знаю. — Отпусти меня, — просит. — Отпусти. Тогда тебе не будет больно. — Нет, — почему-то отказываю. — Не отпущу. Я сильнее. Ты не сможешь меня победить! Ты останешься, потому что я так хочу. Ты мне нужен. Ты ценный сотрудник. А если ты несовершенный человек, то я изменю тебя, сделаю подобным себе. Усовершенствую. — Чтобы не было за меня стыдно? Это совсем другой Уилл. Чужой и неправильный. Становится не по себе. Все идет не по плану. — Ты такой же собственник и эгоист, как мистер Спенсер, — произносит с презрением. — Я хочу домой к Аннет и Шерри. — Нет! Ты останешься со мной! Нас ждет великое будущее! Новый мир, где каждый будет совершенством! — Ты совершаешь ошибку, Альберт. Очень большую. — Какую? — Ты не доживешь до своего совершенства! — Биркин хватает со стола шприц с вирусом и втыкает себе в предплечье. — Новый мир будет не для тебя. Ты умрешь раньше! Я тебя убью. Отступаю на шаг, так как Уилл начинает превращаться в Тирана. Плечи раздаются, но неравномерно — правая рука гипертрофируется быстрее, на плече раскрывается огромный алый глаз. Халат с сухим треском ползет по швам. Уилл становится выше ростом. Теперь он больше меня. Черт. Становится страшно. Тираны слишком агрессивны, а еще они теряют разум. — Нет, Уилл! Зря ты это сделал. Но поздно. Чудовище начинает наступать. Как же найти спасение? В голове всплывает заветное слово «Уроборос». Вспоминаю, что в кармане плаща лежит шприц. Как ни странно, вот только что был в белом халате, а теперь я в черном плаще. Привычный черный наряд, сапоги и кожаные перчатки. А еще за пазухой ощущаю «беретту». Выхватываю оружие из кобуры и стреляю в мутировавшего друга. Уже без сожаления. Лекарства нет. Его не спасти. «Ты творишь только чудовищ» — пульсирует в сознании мысль. Чья — не имею понятия. Но точно не Озвелла. Стреляю Биркину-Тирану точно в голову. В мозг, затем разбиваю чудовищный глаз. Уильям оседает на пол и растекается бесформенной массой. Просачивается куда-то сквозь пол. Исчезает. Опускаю пистолет. Внутри становится пусто. В лаборатории один. Но теперь не ощущаю себя в Арклее. Кажется, что снова в Африке. Ненавижу этот континент. Всех ненавижу. Или только себя? — Вескер, теперь на тебе все исследования. Вся ответственность, — вдруг произносит портрет голосом Спенсера. — И надежда. Великий род Спенсеров заслуживает только лучшего! Высшего положения. Совершенного мира. Идеального тела. Ты дашь мне то, что хочу и я стану богом! Озвелл вдруг выпрямляется на портрете и вышагивает из стены. Жуткий призрак в старинных одеждах. Вскидываю пистолет и решительно стреляю в Спенсера. Выпускаю обойму до конца. Но он не падает. Божество невозможно убить. Направляется ко мне. Я найду способ его остановить. Выхватываю из кармана шприц и делаю себе инъекцию вируса Уроборос, который вывел собственноручно. Тело изменяется мгновенно, выпуская десятки щупалец в сторону ненавистного приемного отца. — Тебе не быть богом! — выкрикиваю. — Я займу твое место! Я более достоин. Я — само совершенство! А ты мне никто! Руки расходятся на длинные отростки, впиваются в тело Спенсера и разрывают на части. Крови нет. Только прах. Такое чувство, что рву на куски старую газету. Спенсер давно мертв, а его оболочка просто пустое недоразумение. Я все-таки убил его в том имении. Когда пыль от Озвелла оседает на полу, поднимаю взгляд на портрет. Там мое лицо в обрамлении старинных одежд. А потом оно внезапно перетекает в лик Спенсера. Нет! Я этого не хотел! Не хочу быть копией Озвелла! Не надо… Мутация все больше захватывает тело. Сопротивляться не выходит. Оседаю на пол, превращаясь в бесформенный комок черных извивающихся щупалец. Охватывает гнетущая мысль, что от меня больше ничего не осталось. Черное отчаяние. Тело поглотил Уроборос, а личность — Спенсер. Вот оно «совершенство», которого хотел… Хочется взвыть, но рта больше нет. В ужасе распахиваю глаза, и понимаю, что лежу в постели. Одеяло съехало на пол. За окном ночь. Сердце часто стучит в груди. В панике ощупываю себя, но ни во что не превратился. Прежний. С облегчением перевожу дух. Опускаю с постели руку, нащупываю край одеяла и втаскиваю его на кровать. Закутываюсь. Хочется спрятаться, закрыться, убежать от вездесущего ока Спенсера. Перекатываюсь на бок. Закрываю глаза. Насколько же несовершенно человеческое тело, что генерирует бессмысленные и абсурдные сны. Было бы идеально разобраться в мозге так, чтобы выключить способность видеть ночные грезы без нарушения физиологических процессов. Или хотя бы отключить память на них. Вздыхаю, вспоминая отрывки сна. Приснится же такое! Живой портрет. Сны — глупые сказки. А некоторые идиоты в них еще верят и пытаются предсказать удачу или будущее. Интересно, какой первый сумасшедший написал «Сонник». Хотя, почему сумасшедший? Скорее слишком хитрый и жадный. Заработал на простаках явно знатно. А вот тех, кто в это все верит — надо принудительно лечить. Лучше, в моей лаборатории. Усмехаюсь. Приснившееся тускнеет и постепенно забывается, особенно, когда нарочно не держишь в памяти, прокручивая снова и снова. Тратить на такое нейронные связи просто глупо. Успокаиваюсь и засыпаю в надежде, что до утра больше ничего не приснится.