Мы безутешные мы

Это было похоже на какое-то дурацкое соревнование. Нет, они никогда не переставали оглядываться друг на друга – с тех самых пор, как расстались. Особенно, конечно, Диана: ей всегда хотелось быть быстрее, выше, сильнее, успешнее, точнее, пронзительнее, ярче. И, надо сказать, ей это удавалось – а может, просто Света специально замедляла шаг, чтобы дать ей фору. Но то, что происходило между ними сейчас, не вписывалось ни в какие рамки. Это было круче чуши в интервью, круче посвященных песен, круче молчания длиной в несколько лет, круче самой жгучей ненависти, которую они когда-либо испытывали друг к другу. Наказание. Никакое другое слово не могло точнее отразить происходящее – уже несколько недель подряд они встречались в первых попавшихся гостиницах и долго, исступленно, больно, жарко, садистски друг друга трахали. Непонятно, с чего все началось и собирается ли закончится, но ни одна, ни другая не могла отступить первой. Отступить – значит проиграть, сдаться, показать, что ты слабее. Арбенина проигрывать не умела в принципе; Света же могла уступить в чем угодно – в быту, в музыке, в популярности – но только не в сексе. Пожалуй, это единственное, в чем она чувствовала свою настоящую силу перед ней, единственное, где она могла действительно победить. От встречи к встрече градус накалялся: от укусов и засосов они перешли к шлепкам и придушиваниям, от безобидных лент – к наручникам и тугим кожаным ремням, от яростных пальцев, взрывающих плоть, к мощным дилдо. И каждый раз было страшно: что сегодня придумает другая, как именно унизит, чем докажет свое право быть первой? И каждый раз было больно – не столько физически, сколько морально: вот, опять приходится мучить друг друга вместо того, чтобы ласкать; опять приходится доказывать то, что и сама-то толком описать не в состоянии; опять приходится казаться сильной и безжалостной, чтобы скрыть, затолкать поглубже звенящую нежность, которая окутывает все существо, стоит только подумать о ней. И тем не менее каждый раз был как спасение: пока она здесь, злая, грубая, искрящаяся, отчаявшаяся, с нехорошей сталью в глазах – ей не все равно. Главное, что ей не все равно. … Гостиница была дрянная – первая попавшаяся где-то на выезде из Москвы. Заказывала, конечно, Арбенина – она никогда не заморачивалась на этот счет, в отличие от Светы. Казалось, что ей в принципе не хочется красоты вокруг – зачем жертве расслабляться, зачем давать надежду на то, что будет красиво? Не будет. Накинулись друг на друга прямо в прихожей – сминая одежду, комкая воротники на рубашках, отрывая непослушные пуговицы. Здесь же Диана и взяла ее в первый раз – прямо у стены, вдавливая в крашеный гипсокартон всем телом. По-хозяйски закинула ногу себе на бедро, резко и глубоко вошла, грубо закрыла стонущий рот ладонью. Ни поцелуев, ни прикосновений – ничего, что могло бы ее оправдать. Хотя она и не пыталась оправдаться — стиснув зубы, вколачивала, вколачивала, вколачивала в Светино нутро все свои невысказанные обиды, непролитые слезы и несбывшиеся ожидания, всю боль и всю тоску, которая наполняла ее, всё ещё любящую, до краев. Света кончила быстро — они обе успели привыкнуть к этому взаимному садизму и даже научились получать от него удовольствие. Один-ноль. Едва почувствовав пальцами судороги, не дав как следует отдышаться, Арбенина одним движением оторвала ее от стены и, придерживая за плечи, дотолкала до кровати, неаккуратно швырнула на ядерное леопардовое покрывало и замерла в двух шагах. А затем, одновременно отчаянно и смиренно, как смертник перед казнью, сдернула через голову майку, путаясь в кнопках, расстегнула и сняла штаны, избавилась от белья. – Ну, Сурганова?! Давай же! Света не двигалась – жадно шарила глазами по ее телу, тощему, отравленному чернилами, несчастному – каждая линия, каждый изгиб говорил о том, как тяжело, больно и невыносимо его хозяйке. Но даже в такой Арбениной она видела маленькую девочку из далекого девяносто третьего – тонкие запястья, светлые локоны, хрупкие косточки и комок неразрешимых противоречий. – Не смотри на меня так, – недобро ухмыльнулась Диана, заметив пристальный Светин взгляд, – делай, что должна. Сурганова неуклюже поднялась с кровати, подошла вплотную, сжала кулаки, чтобы было проще решиться… и неожиданно поняла, что не хочет больше воевать. Только не с ней. В конце концов, проиграть с честью – это тоже подвиг. Она мягко взяла Диану за подбородок и поцеловала в губы. Так, как они не целовались уже очень давно – еле касаясь, осторожно, нежно и бережно. – Нет-нет-нет, – Арбенина замотала головой, – ты так не поступишь. Ты не сдашься, не сдашься, нет! – Иди сюда. Потянула за руку на кровать, опустила спиной на покрывало, мягко навалилась сверху. И поцеловала снова – в губы, в шею, влажно по ключицам, жарко по груди, точечно по животу, дорожкой по бедрам. Тело отреагировало быстрее, чем сама Диана – напряглось, задрожало, подалось навстречу. И окончательно капитулировало, когда в него проникли музыкальные пальцы – нежно, размеренно, уверенно, словно и не было никогда всего этого безумия. – Я люблю тебя, – выдохнула Света прямо в слегка приоткрытые от удовольствия губы. – Не смей, – моментально замерла Арбенина. – Люблю, – упрямо повторила Сурганова. – Я тебе не верю. Не верю, слышишь? Не верю! – толкнула в грудь, попыталась вырваться из объятий, но Света держала крепко. – Зачем ты развела эти нежности? Трахни меня, давай, ты можешь, выеби как следует, не жалей! Мне не нужна твоя жалость, слышишь, дрянь?! – Хватит, Динка, – погладила влажными пальцами по бедру. – Я больше не буду с тобой воевать. Секундное напряжение – и Арбенина сдалась, обмякла в ее руках, убрала сопротивляющуюся ладонь с груди. – Черт с тобой, – устало проговорила она, – тебя все равно не вытравить. … Больше дешевых отелей в их жизни не было. Но на следующий же день, впервые за несколько месяцев, на Светин телефон пришло не «Волоколамское шоссе, 30, корпус 1, номер 24, в 19:00», а «доброе утро». Пока еще робкое, неуверенное, но все-таки доброе.