Счастье это...

Даже для их местности зима в этом году слишком холодная и суровая. Юнги кидает пучок душистых трав в большую белую кружку и заливает кипятком из электрочайника. Из носа течет, как из Ниагарского водопада, в горле словно поселились ежики, а предтечное состояние во время простуды возвышалось багряно-черной вишенкой на торте его паршивого самочувствия. Впрочем, ничего нового. Каждый раз одно и то же на протяжении почти двадцати четырех лет. И повезло же родиться альбиносом! Мин недовольно фыркает и, прихватив кружку, устраивается на диван перед телевизором. Белый — как черная (какая ирония!) метка и приговор к вечному одиночеству. Маленький, хиленький, костлявый и волчат здоровых не выносит, а если и выносит, то наверняка умрет во время родов. Какая прелесть! На самом деле нет… Ему скоро двадцать четыре, а на него если и смотрят молодые альфы, то только с жалостью или каким-то дружелюбием, но никто не смотрит как на омегу. Ему скоро двадцать четыре и, если он к двадцати пяти не понесет, то тогда уж точно дорога только в старые девы. Альфы, что из его, что из других поселений просто не возьмут его в мужья тогда. Нет ребенка, значит нет альфы, нет альфы, значит плохо проходит течка, если плохо проходит течка, значит омега слаб и болен и нет никакого смысла распространять бракованную генетику. Альфы-люди отпадают сразу же: во-первых, за сексуальную связь с ними изгоняют из клана, во-вторых, дети от них погибают еще в утробе, а если и рождаются, то всегда имеют проблемы с позвоночником и мозгом, да и живут лет до пяти. Мучить себя и даже придуманного малыша не хочется, лучше уж в одиночестве, чем дать жизнь, зная, что совсем скоро ее мучительно вырвут из маленького тельца. Как же все это напрягает… Чуть вяжущий вкус чая обжигает горло, и Юнги, кажется, чувствует, как он стекает по пищеводу в желудок. Он ненавидит лечиться травами, но находит это довольно забавным на начальных стадиях болезней, будто временное единение с природой. Она с ним, правда, единиться все никак не хочет.

***

Юнги просыпается ровно в полночь, долго смотрит на светящиеся часы на тумбочке и пытается выровнять дыхание. Пот стекает с него градом, белая хлопковая футболка неприятно липнет к телу, а волосы липнут на лоб и виски. Спину выгибает от очередного спазма и с влажных губ срывается первый стон — течка. В первый день нового года, когда снег еще укрывает землю, а луна ярко светит на небе вместе с мерцающими звездами. Он минуты две лежит в постели, чувствует, как капельки смазки начинают стекать по ягодицам, и только потом встает и плетется на кухню за настойкой полыни. Еще одна причина лечиться травами для оборотней: течки притупляет только настойка полыни. Когда горьковато-спиртовый привкус обжигает язык, Юнги немного морщится, но потом отставляет флакончик в сторону и раздевается. Обнаженный он выходит из своего небольшого домика, закрывает дверь на ключ и прячет его под небольшой кирпичик. Холодный ветер облизывает разгоряченную кожу, целует румяные щеки и хоть немного притупляет пульсирующую боль, пока полынь немного маскирует запах пряной горечью. Три, два, один… Кости вытягиваются, секундная вспышка жара сменяется расслабляющим теплом, и он бежит. Срывает до огня в легких, но не останавливается, лапы тонут в белоснежном снегу, а он сам сливается с ним шерстью и даже льдистыми глазами. Его путь к старым рукотворным пещерам возле озера, далеко от их поселения, в холоде и одиночестве, он там проводит каждую течку и эта не станет исключением. Лед на озере блестит от света луны, он быстро огибает его к небольшому каменному обрыву, где и скрыто укромное место. Когда под лапами льдом горит камень, он оборачивается в человека и тут же падает от накатившего на тело жара. Больно. Это тело намного слабее, чем звериное, легко ломается, хрупкое, как самый тонкий хрусталь, страдает намного сильнее и ощущает в разы больше физических мучений. Юнги в течки это тело ненавидит, ползет ближе к холодной каменной стене и прижимается боком, укладываясь на живот. В такие моменты хочется сдохнуть, в такие моменты не кажется таким страшным найти альфу среди людей. Смазка стекает вниз по ягодицам горячими каплями, омега чувствует каждую из них и надеется, что эти четыре дня пройдут быстро, потому что сил нет даже для того, чтобы дышать, он еле-еле ловит ртом воздух, немного приподнимает голову, но почти сразу кладет обратно на холодный камень. Он не следит за временем, лишь за своими ощущениями. Боль и температура, температура и боль, периодичные отключки от того или другого. Он не следит ни за чем, но когда где-то на периферии слышит рычание и улавливает нотки чужого запаха, то из последних сил поднимает голову. Волк в половинной форме огромен, страшнее и больше даже, чем в полном обращении. Стоит на двоих, раскрытая грудная клетка тяжело вздымается от каждого вдоха, а глаза сверкают в темноте холодными огоньками, густая длинная шерсть покрывает его тело от кончиков ушей до кончика хвоста, и Юнги понимает, что от страха тело сводит судорогой, от страха тело немеет, и он не может пошевелиться. А толку?.. Крошечный течный альбинос против монстра в половинном обращении, если и попытается сбежать, то попадет лишь на тот свет. Волк на входе втягивает носом воздух и немного скалит зубы, осматривается, чтобы потом в два прыжка добраться к нему, чтобы подмять под себя, впечатывая в холодный камень нагое омежье тело. Юнги взвизгивает и дергается, когда огромная лапа с острыми когтями приземляется рядом с его головой, но сразу же затихает. Какой ему смысл сопротивляться? Он не сбежит все равно. Может, это вообще первый и последний альфа-оборотень в его жизни. Может, это вообще его первый и последний шанс забеременеть. Дурная мысль бьет в голову вместе с очередным спазмом, когда горячий язык вылизывает загривок и лопатки, дурное решение приходит в голову, когда его собственные руки зажимают когтистые лапы, а горячая головка чужого члена упирается в его мокрый анус.

***

— А я говорю, что ещё не поздно. — А я говорю, что тебе следует заткнуться. Чимин задыхается от возмущения и злобно пыхтит, пока Юнги расставляет книги по полкам. Он работает в библиотеке и в музыкальном кружке не для того, чтобы выслушивать очередной бред лучшего друга. Что Чимину, он прекрасный омега, волк с шоколадной шерстью и прекрасной генетикой, с прекрасным альфой и крошечным ребенком под сердцем. Он просто не понимает, не хочет его понимать и, кажется, не поймет никогда. Не поймет, что это был последний шанс, не поймет, что он никому и не сдался, не поймет даже то, как ему хочется малыша. — Ты вообще своей головой думаешь?! А если это дикий альфа?! А если он из вражеского поселения?! А если это вообще человек?! — Ага, с когтями, шерстью и волчьей мордой, — Юнги зло хмыкает и аккуратно спускается со стремянки, придерживает одной рукою большой живот. — Я не буду устраивать себе выкидыши только потому, что у тебя какие-то помутнения рассудка, Чи. — Это не помутнения! — Да? Тогда, может, вместе? — Юнги закидывает руку другу на плечо и заговорчески улыбается. Младший бледнеет на глазах и, кажется, может даже потерять сознание. Он долго хлопает глазами, всматриваясь в пустоту небольшой школьной библиотеки, и дрожащей ладошкой касается еще плоского живота. — Как вместе? — он шумно сглатывает огромный комок слюны и переводит на Юнги такой взгляд, каким только можно молить о пощаде палача. Мин на это лишь усмехается. — Я твоему Тэхену тоже не доверяю. — Да иди ты, хен! — Чимин легонько бьет ладошкой по плечу Юнги и хмурит брови. — Я никогда не убью своего малыша! — Да что ты говоришь. И так практически каждый день. Нравоучения и воспитания от окружающих занимают слишком много места в его жизни сейчас, все они только и делают, что раздают свои «особо ценные» советы, все они только и делают, что осуждают. А за что? За что?! За желание быть папой? За желание иметь маленького родного человечка? За то, что нашелся альфа, который не побоялся испортить свое потомство его грязными генами? Разве он хуже всех? Разве он не заслуживает самую крохотную частичку счастья? Юнги садится за стол и устало вздыхает, перекладывая формуляры по ровным стопочкам. Он не виноват, что родился белым, он не выбирал себе размеры и цвет шерсти, но раз судьба решила подарить ему этого волчонка, значит он его заслужил полностью, значит он станет хорошим папой для него. Руки сами по себе ложатся на округлый живот. Шесть месяцев. Его малышу уже шесть месяцев, он растет в нем, в нем же и дышит. Юнги привык уже обнимать сам себя, гладить живот и радоваться толчкам маленьких ручек и ножек, Юнги привык, что не нужен никому, а его ребенок тем более, Юнги привык даже к тому, что его считают лишь шлюхой, которая связалась с людьми, ждут, когда малыш появится, чтобы с призрением кинуть «людской ублюдок». Юнги привык уже быть сильным на своих тонких ногах, но так хочется к альфе. Лежать в мягких объятиях, целовать любимые губы и чувствовать, что они с малышом не безразличны хоть кому-нибудь.

***

Юнги просыпается от того, что в один момент становится слишком жарко и тесно, чего в принципе не может быть в каменных пещерах, даже когда ты в образе волка. Он чувствует, как шерсть становится влажной от пота, вдыхает глубже, надеясь насытить легкие кислородом и приоткрывает глаза, чтобы сразу же негромко тяфкнуть. Огромный и тяжелый хвост цвета темного шоколада укрывает его тело, словно одеяло, а чужое сердце стучит куда-то в спину. Волк рядом с ним, судя по ощущениям, просто огромен, раза в два больше, чем сам Юнги, он утробно рычит, чувствуя напряжение омеги и мажет языком по затылку, словно щенку. Мина трясет от страха, он сильно сжимается и начинает наспех выдумывать варианты побега, отметает каждый, понимая, что просто бесполезно. Он хилый, неуклюжий, беременный, а это, в конце концов, отец его малыша, он не сделает им ничего плохого сейчас, не в стиле огромных волков. Теплый шершавый язык перемещается на шею и Юнги, правда, почти расслабляется, укладывается поудобнее и ни капельки не противится. Альфа теплый и безопасный сейчас, вылизывает его шерсть так, будто они на самом деле давно знакомы, пара уже, и ребенок не случайный, а самый желанный и любимый для двоих. Немного неловко омега поворачивает голову, чтобы получше рассмотреть волка, взглянуть ему прямо в глаза и шершавый язык тут же проходится по его мордочке, а потом мокрый нос трется о его щеку. Приятно. Юнги подставляется под нехитрые ласки и довольно поскуливает, нежась рядом с альфой. Хоть кто-то не выносит ему мозги, хоть кто-то принимает его решения, хоть кто-то принимает их. Волк рядом сейчас, дарит ему свою нежность и согревает заботой, пока он выкачивается по уже теплому камню. И не думается больше ни о чем, даже Чимин с его истериями кажется слишком далеко от него. Лишь иногда он позволяет себе вольность. Совсем крошечную и сокровенную настолько, что ему даже сказать о ней стыдно даже шепотом. Иногда он думает о том, чтобы альфа остался рядом с ними навсегда, они бы жили вместе, в его крошечном домике, воспитывали сыночка и делили любовь на двоих. Но это лишь мечты. Краем глаза он замечает, что на улице уже темнеет. Все вокруг просматривается словно сквозь графитовые линзы. Нужно уходить домой. Ночью рядом с озером становится слишком холодно, да и чесаться потом от укусов комаров весь день не очень хотелось. Юнги тычется носом в шею альфе и несмело ведет языком, после чего поднимается и потягивается, чувствуя как кровь разливается по телу теплыми волнами. Он медленно подходит к выходу, но тут же слышит злобное рычание альфы, он скалит зубы и сильно бьет лапой по камню, когти стучат в ночной тиши и не значат теперь для Юнги ничего хорошего. Сердце стучит быстрее, вынуждает омегу замереть на месте с поджатым хвостом и прижать к голове уши. Альфа медленно подходит к нему и рычит на ухо, стоит перед ним весь такой огромный, что голова начинает кружиться, а потом кусает. Острые зубы ровно входят в загривок, впиваются до крови, заставляют омегу пищать. Метки не во время течки всегда получать слишком больно.

***

Середина августа, Юнги на сносях. Живот слишком большой и тяжелый, ему трудно теперь не только ходить, но и сидеть, он не обращается в волка почти три месяца, а к озеру больше не смеет и подойти. Он уже пошел один раз, хотел подремать в прохладе, а получил метку и недельную боль в шее. Больше он туда соваться не хочет, нет-нет, спасибо. Дрожащими руками он расставляет посуду на небольшой тумбе и снова садится за стол, чтобы передохнуть. Малыш сразу начинает пинаться и удары его отдаются, кажется, в голове омеги. Это из-за альфы, ребенок почувствовал его лишь раз в утробе и теперь без него сходит с ума. — Малыш, что же ты так папу не любишь? — Мин вымученно стонет и легонько поглаживает ладонью живот. Он уже решил, как его назовет, он уже почти закончил обустраивать детскую, он уже накупил кучу милой одежды для своего чуда. Теперь он просто ждет его, чтобы взять на руки, чтобы принести в дом и уложить в кроватку, прочитать сказку и спеть колыбельную, играя на пианино. Еще две-три недельки и они встретятся, еще чуть-чуть осталось… В дверь стучат, заставляя Юнги отвлечься от своих мыслей и медленно подняться. Весь этот месяц он гостей не любит, они приходят, звонят или стучат, а ему приходится подниматься и идти, чтобы открыть дверь. Он медленно поворачивает замок и тянет дверную ручку. На его пороге стоит волк. Его волк! Его альфа и отец малыша. Он тихо порыкивает и, аккуратно ухватившись за край бежевой туники, тянет на выход, будто хочет куда-то увести. Юнги устало смотрит на него и хочет прогнать, но память услужливо подбрасывает картинки с оборотнем в половинной форме. Он ведь его тогда просто схватит и просто притащит туда, куда ему нужно. — Хорошо, только не спеши, мне тяжело ходить, — волк кивает, а омега просто молча идет следом за ним. Юнги быстро устает даже когда медленно ходит, он придерживает живот ладошкой, но продолжает идти следом не останавливаясь. Быстрее придут — быстрее уйдут. Дороги пусты, людей в такую жару вообще трудно вытащить из дома, но в центре их поселка, прямо возле небольшого фонтана стоит небольшая кучка народа. Они смотрят на них с волком и Юнги от этих взглядов сглатывает вязкий комок слюны — ему это совершенно не нравится. Альфа же посматривает на него и замедляется, рычит чуть слышно, подгоняя к остальным. Мину кажется, что это ничем хорошим не кончится для них с малышом, надеется просто, что в последний момент у альфы сработают все те призрачные инстинкты сохранения семьи. Юнги смотрит на волка немного понуро, краем глаза замечает вожака и его мужа, близкое их окружение. Хочется скрыться и не участвовать во всем этом, но… Альфа перед ним внезапно обращается в человека, вытягивается в росте, демонстрируя оливковую кожу на чуть пыльных ступнях и голенях, голубые джинсы небрежно подкатаны до самых колен, белая футболка облепляет подкачанное тело, а волосы цвета горького шоколада мягко переливаются на солнце. Не может быть… Юнги чувствует как сердце стучит в груди все медленее, щеки бледнеют и он действительно боится свалиться в обморок в этот момент. Людьми они виделись лишь пару раз, в те редкие времена, когда Юнги приходил в школу к некоторым преподавателям на вторую смену, чаще был на домашнем обучении. Чон Хосок — сын главы клана, умный и сильный молодой альфа, которому уже сейчас пророчат великое будущее, а еще, кажется, его альфа и отец его малыша. Ладошки сами по себе ложатся на живот, будто закрывают от опасности, омега чуть испуганно посматривает на окружающих и… Им с малышом ведь позволят просто уйти? Альбинос рядом с будущим вожаком никогда не будет, метки его носить не будет и детей у них тоже никогда не будет. Их же сейчас просто убьют. Проткнут Юнги сердце, останавливая еще и крохотное малыша. Нет, он попросится уйти, если что. Стая не потеряет много, а он сможет спастись. Теплая ладонь на талии заставляет омегу вздрогнуть от испуга. — Отец, это мой омега, — говорит так серьезно, что даже Юнги выдыхает слишком резко. Папа альфы прикладывает ладошку ко рту и удивленно охает, переводит взгляд на мужа, но тот, кажется, совершенно не удивлен, смотрит лишь на сына чуть хмуро. — У него моя метка и носит он моего волчонка. — Это твой выбор, сын. Дальше для Юнги все, как в тумане: все куда-то спешат, летят, сбивают с ног друг друга, кричат, словно умалишенные, потому что омега даже разобрать не может, о чем. Его берет за руку папа Хосока и немного неловко улыбается, уводит в сторону их дома, чтобы привести в порядок его лицо и волосы и попытаться подобрать подходящую одежду. Он даже не сопротивляется, внутри слишком глухо и пусто для того, чтобы обратить внимание на то, что происходит снаружи. Его таскают просто как тряпичную куклу, крутят-вертят как хотят и ему действительно просто плевать. Пусть творят все, что им вздумается, только бы малышу не навредили. Хосок… Его альфа будущий вожак стаи, глава их клана и он действительно не знает радоваться ему или плакать. Он его просто не знает, сложно судить хоть кого-то по двум встречам, когда вы даже не заботились о разговорах, а те редкие моменты, когда пересекались в человеческом обличии даже встречами назвать сложно: пересеклись взглядами, прошлись слишком близко, задевая друг друга плечами и пальцами, сидели в одном классе. Чона всегда окружала куча друзей и хорошеньких бет и омег, которые всегда ластились к нему и игриво кокетничали, у Мина просто шанса не было среди них, да и разве он кому-то нужен? Видимо, все-таки нужен, раз его тащат так быстро к алтарю, чтобы зачитать молитву, пока они будут держаться за руки, переплетая пальцы. Слезы стекают вниз по щекам теплыми дорожками. Когда он придет в себя, то обязательно поговорит с альфой. Немного легче становится только когда они уже переступают порог небольшого домика, где теперь будут жить. Новый ремонт, мягкие тона и оттенки и запах цветов, атмосфера уюта заполняет помещение, хотя явно видно, что здесь до этого никто не жил и не живет. Юнги осматривается чуть затравленно, понимает, что проще принять все, несмотря на резкость и новизну событий. — Юнги, мой малыш, — теплыми руками Хосок обнимает его, когда прижимается к нему со спины и укладывает подбородок на плечо. — Ничего не хочешь рассказать? — Я люблю тебя, — и теплый поцелуй за ухом, от которого сердце просто заходится в бешенном ритме. — Когда успел? Во время течки? Или, быть может, пока мы вместе лежали? Не обязательно было объявлять меня своим из-за ребенка, мы бы не мешали и… — Юнги, следи за языком. Ты мой омега и носишь моего ребенка, не смей даже думать о том, что я вас не люблю. Вы для меня самые драгоценные, — Хосок тяжело выдыхает и устало прикрывает глаза. — Люблю… Еще со школы люблю, как увидел тебя первый раз в библиотеке, так и понял, что ты только мой, пах дикой малиной и вел себя достаточно отрешенно, чтобы все решили, что ты просто дерешь нос. Я тоже так подумал, но решил, что все равно добьюсь тебя, не сейчас, так в будущем. Знаешь как я испугался, когда сказали, что твой папа решил уйти в стаю твоего отца, я думал, ты пойдешь следом. — Но я остался. — Да, мой хороший. Начал работать в школе и подружился с Чимином, а потом я начал распрашивать о тебе через Тэхена, узнавал о тебе больше и пару раз слушал, как ты играл. А потом мне пришлось уйти на год в лес в волчьей форме, я должен был доказать, что смогу сохранить рассудок и, знаешь, в первый же день услышал, как ты течешь, — короткий смешок слетает с губ альфы, и он коротко целует шею Юнги. — Две чертовы течки, Мин Юнги, две! Я не смел тебя коснуться, лишь охранял. — Да кому я нужен? — омега закатывает глаза и устало вздыхает, укладывает свои ладошки на ладони Хосока и думает, что этот рассказ походит лишь на складную ложь. Кто он вообще такой, чтобы на него обратили внимание? Кто он такой, чтобы быть рядом с таким альфой? Не факт ведь даже, что он выживет, если будет рожать сам, не факт, что хотя бы увидит свое крошечное чудо. Кому такой омега нужен? Разве только течки проводить. — Поверь, желающих было много! А потом мой гон просто пришелся на твою течку и я просто не смог держаться, желание повязать тебя было слишком сильным, я хотел смешать наши запахи… Разве ты не чувствуешь их? — Хвоя и малина. Хосок, но я не лучший твой выбор… — Лучший, малыш. Тебе сделают кесарево, ты не будешь рисковать. Есть одна частная клиника, где принимают оборотней, вы будете жить, — альфа разворачивает Юнги лицом к себе и крепко держит за плечи, смотрит в глаза с радостью и плохо скрываемым счастьем. — Ты ведь мне веришь? Нет. Нет-нет-нет, не верит, и не станет. Он не верит даже в то, что Хосок отец малыша, что он оставил на его теле метку принадлежности, которая говорит значительно больше, чем все те мудреные ритуалы. Двадцать четыре года он был обычным неудачником, которого приходилось постоянно опекать, который постоянно болел и даже общаться с другими, по сути, боялся, а сейчас в один момент на него решило свалиться все накопленое счастье, будто в один миг вспомнило о его существовании. Какая вульгарная мерзость… Они не знают друг друга лично, незнакомцы, один из которых просто любит добиваться высоких целей, а второй даже целью себя не считает. Могут ли они верить друг другу?.. — Я тебе верю.

***

Спустя десять дней брака Юнги забирают в больницу, живот болит все сильнее и без лекарств ему тяжело даже сидеть на постели. Он уже готовится к смерти, пишет постоянно что-то в дневнике, пока Хосок пытается хоть немного приободрить его. Все будет хорошо, он будет жить, придет в чувство после операции и будет воспитывать их сыночка. В это не хочется даже верить, врач смотрит на его анализы и улыбается с жалостью, говорит, что все будет хорошо, но альфе признается, что надежды мало. Будто Юнги этого и сам не знает… К болям прибавляется теперь и депрессия, он практически не поднимается с больничной постели, Хосок лежит рядом и целует лопатки, просит не унывать и как мантру повторяет, что все будет хорошо, кажется, для себя тоже. Анализы становятся ещё хуже и альфа сам назначает дату операции — первое сентября. Утром Юнги звонит папе и говорит слишком долго, старается не плакать и прощается, потом долго лежит на груди Хосока и первый раз сам целует в губы, не выдерживает и слезы все же стекают по щекам. — Малыш, все будет хорошо, ты подержишь его на руках, поведешь в школу и… — Ты же знаешь, что это ложь, знаешь ведь, — Юнги сильнее сжимает в ладошке футболку мужа и невидящим взглядом смотрит на живот. На его запястье пластиковый браслет, с вечера он ничего не ел, а уже с утра его накачали какими-то лекарствами. Он не хочет, ему страшно, хоть еще один день прожить… — Я бы не врал тебе, да, состояние не очень, но все будет хорошо, врачи постараются и вы будете жить, — поцелуй в лоб и теплая ладошка поглаживает дрожащее плечо омеги. Если бы Хосок мог… Если бы он только мог забрать все его страхи себе, все переживания, чтобы Юнги не нервничал, был хоть немного спокойнее. Он так долго хотел, чтобы они с этим омегой стали одной семьей, жили вместе и растили ребенка, он ни за что не позволит этому исчезнуть, не позволит всем своим мечтам рассыпаться, он заставит докторов жизнь Юнги вырывать зубами, не пожалеет денег на лекарства и реабилитации. — Я люблю тебя. — Меня не нужно, люби хотя бы малыша. Они снова целуются и для омеги этот поцелуй слишком обреченный, он хочет верить, что они лежат вместе и целуются не в последний раз, что еще повозятся с крохой. Он хочет верить, только вот не может, вспоминает все прогнозы врачей и понимает, что на всех чудес не хватает. Юнги забирают в операционную через десять минут, вводят через катетер анестезию и ему впервые за последнее время так легко и глухо, он словно хорошо и крепко спит. Никакого напряжения, никакого мандража и болей в животе, будто нет больше никаких проблем, будто нет больше никакого страха. В голове светло и по-хорошему пусто, чувство такое, будто он слишком пьян для того, чтобы думать, слишком в эйфории, чтобы обращать внимание хоть на что-то. Время не считается, секунды, часы, дни, может уже и года, но он не знает, не знает и никогда не захочет знать. Пока ему хорошо, другого просто не надо. Он приходит в себя лишь ночью. В палате темно и тепло, вместо одеяла на нем легкая свежая простынка, а окно немного приоткрыто. Во рту сухо, немного болит голова и мышцы, из руки торчит капельница. Рядом никого нет и Юнги даже не знает должен ли он радоваться. Живот снова плоский, такой же впалый с выпирающими косточками, будто и не было всей беременности, будто не носил малыша под сердцем. Может и не носил, может это была лишь кома, где ему снились цветные сны, а сейчас все снова встало на круги своя. Дверь в палату тихонько приоткрывается, рисуя на полу тонкую полоску света, которую тут же заслоняет тонкая гибкая тень. В вошедшем Юнги узнает мужа, но ничего не говорит, продолжает просто лежать в постели телом с открытыми глазами. Альфа садится на край кровати и переплетает их пальцы, чтобы поднести к лицу и поцеловать. — Как ты себя чувствуешь? — Пусто, — повисает молчание. Юнги сглатывает комок слюны, который плохо идет по сухому горлу, долго смотрит перед собою, вспоминая, что бы хотел спросить. — Как малыш? — Хорошо, полностью здоровый, крепкий. Омежка. Тебе его принесут утром, — альфа мечтательно улыбается и целует мужа в нос. — Ты такой молодец. — Я не думал, что выживу, но я счастлив, что я смогу его увидеть. — О, он такой красивый, глазки, как огромные угольки, просто как у Бэмби, в будущем, чувствую, устану от него альф гонять, — Хосок хмурит брови, пока омега лишь хрипло смеется и поглаживает его ладонь большим пальцем. — Будешь мешать ребенку строить личную жизнь, я тебя покусаю. — Ага, будто я виноват, что вы у меня такие красавчики, — альфа зло фыркает, а потом и сам улыбается, демонстрируя милые ямочки на щеках. Сейчас, сидя во тьме палаты, он думает лишь о том, как ему повезло иметь двоих милых омежек, которые будут рядом с ним всю жизнь, радовать его, о которых он будет заботиться и которых будет защищать. В груди разливается сладкая нега патокой, обволакивает легкие, но не давит, позволяет лишь дышать полной грудью. И не чувствует он больничного воздуха, не слышит писк аппаратуры и редких перешептываний медсестер. Он чувствует сейчас только счастье и безграничную свою любовь. — Люблю тебя, малыш, ты делаешь меня счастливым. — Теперь еще и вместе с Чонгук-и. Хосок наклоняется к мужу и целует сухие губы, скользит языком, цепляясь за трещинки и ранки, чтобы потом проникнуть в теплый рот. Пальцы Юнги зарываются в его взбитые волосы, сжимают немного и оттягивают. Рядом тепло и хорошо. Рядом хочется наконец-то сделать первый вдох и начать жить.

***

— Папулечка, — Чонгук обвивает ноги Юнги своими худыми ручками, заставляет вздрогнуть от неожиданности и тихонечко взвизнуть. — Папулечка, я такой счастливый, ты даже не представляешь. — Гук-и, зайка, что случилось? — Юнги отвлекается от рагу и поворачивается к ребенку, чтобы взять на руки. Их малышу уже пять, он полностью здоровый, красивый ребенок с пухлыми щечками, густыми ресницами и темными волосами, нежный омежка, на которого уже заглядываются альфы его возраста. — Это было так волшебно, Джун-хен такой классный, подарил мне целый букет пионов с их сада, представляешь? — Чонгук пищит и прикладывает ладошки к алым щекам, после чего воровато оглядывается и наклоняется поближе к уху родителя. — А еще поцеловал в щеку и сказал, что мы обязательно поженимся. — И когда свадьба? — Юнги всеми силами старается сдержать задорную улыбку и смотреть на сына серьезно, хотя получается не особо. — Ну не знаю… Я думал на следующей неделе, но еще же нужно отцу сказать, а он снова будет ругаться, ну ты же знаешь, — ребенок закатывает глаза и смешно дует губы. — И чего я должен ругаться, ягодка? — Хосок заходит и направляется к своим любимым омегам, чтобы поцеловать Юнги в щеку и забрать сына к себе на руки. Чонгук деловито складывает руки на груди и задирает нос. — Папа, скажи отцу, тебя он слушается. — Гук-и выходит замуж за Намджуна и требует твоего благословения. — Что?! Намджун?! Да я этого малолетнего Кима вместе с его братом прибью! Ох уж это Тэхеново воспитание!.. — Хосок сжимает сына в руках сильнее, прижимает к себе так, что ребенок кряхтит и ерзает, пытаясь выбраться. — А ты, молодой человек… — Чон, покусаю, — Юнги целует мужа в нос и немного отстраняется. — Отстань от детей, пусть играют. Тем более, Чонгук тебя все равно любит больше, чем Джуна, правда малыш? — он пристально смотрит на сына и утвердительно кивает, младший тормозит несколько секунд, а потом и сам кивает болванчиком, целуя отца в щеку. Хосок лишь смеется на это, целует сына в лоб, а потом и мужа. С двумя омегами для него каждый день, как новый, каждый день, как причина разволноваться, а потом утопать в объятиях и слюнявых семейных поцелуях. Это ли не счастье?