говорит москва

Так выходит, что Женька сам не замечает, как спускает год на работу, гейские шутки с Воронцовым-дебилом и глупый альбом Земфиры, хотя, вроде, он не сопляк и не романтик какой-нибудь, который пишет бессмысленные стишки и страдает просто так. Но Женька теряет год, как последние пятьдесят рублей на проезд - карточку ведь, как и всегда, запихал куда-то и забыл о ней. Забыл завести будильник, постричься в этом месяце, забрать тетрадку и перезвонить вернувшейся маме. Выпускной отзвенел ещё три месяца назад - закончилась школа, и журфак наступил Васнецову на лицо: не то чтобы очень хотелось, но родители давили похлеще, чем тренер по карате, а ведь тот был мастером захвата и манипуляций. От его дома до университета всего лишь шесть станций, одна пересадка и ещё пять рядом с надписью "не прислоняться". Две песни в старых наушниках, замотанных в синюю изоленту, и четыре этажа через ступеньку. Несколько лекций, лысина преподавателя, быстрая булочка в столовой и кофе три в одном. Женька готов кинуть на стол ещё парочку лет - у него их в запасе, слава богу, много, хотя Воронцов с его шуточками и контрольные по литературоведению стремительно уменьшают продолжительность жизни не то что одного Женьки, всей страны в целом. Земфира в его голове плавает зооморфными фигурками: Жене, например, не нравилась такая музыка. Но где же он?! Где-то в туманном Лондоне - тот, что в учебниках по английскому, который Женька благополучно прогуливал последний год, - куда там до шумной Москвы, которая орёт, что у них нет шансов, и прилипает склизким снегом к подошве. Осень, бля. Ну и плевать. - Хочешь, я тебе анекдот расскажу? - предлагает Воронцов. Женька не хочет, но он явно не против. Молчаливый ди-джей ставит какую-то новую песню о страхе, ранах и глазах, и Денис смеётся от собственных шуток, пока плакаты молчаливо осуждают их глупые прямые эфиры. Женька не из тех, кто много думает и грустит, но ему уже год как-то трудно дышать. Устроился на работу - вроде, полегчало. Завёл новых друзей - вроде, стало веселее. Сделал перестановку в комнате, перестал подкалывать Машу по мелочам, прочитал аж две книжки по настоянию Галины Сергеевны, посмотрел "Вечное сияние чистого разума" и какой-то ужасный гейский фильм, где в конце кто-то умер - перестало гудеть в сердце. Понял, чем хочет заниматься в будущем, и даже сдал экзамены - перестала болеть голова. Узнал, что эта мразь нашла себе идеального парня в Лондоне: то ли поэта, то ли художника, с которым можно гундеть по-французски и ебаться на подоконнике, - и пожелал скорейшей смерти - а имя его продолжало таять сахаром на языке и томиться с трепетом первой любви. Они ведь провстречались-то всего ничего, а всё равно было трудно и трудно сейчас. Они с Воронцовым пропускают свою станцию, потому что тот засыпает и пускает слюни на плече Женьки, а тот даже не замечает, что плеер давно разрядился. Тяжко. Почти полтора года прошло. - Ты дебил, - констатирует Васнецов, и часть толпы несёт их в другую сторону. Демонизация демонизацией, а час пик есть час пик. - Дебил, дебил, дебил. Денис, конечно, не обижается, но ради приличия делает вид, что у него есть чувство собственного достоинства и хотя бы половина мозга. У Женьки, видимо, в голове солома. Он хватает коллегу под руку и вытягивает из потока - всего-то нужно перейти на другую сторону, послушать одну песню, пройти вверх, потом десять минут под унылые шутки, пять этажей вверх и... Женя. У самой жёлтой черты. Женя. У Женьки, видимо, вместо сердца тоже солома, и она начинает гореть. - Ой, - Захаров замечает их первым. Взгляд всё такой же наивный и немного расфокусированный, как будто с другой планеты упал прямо в подземку, - привет, а я потерялся. В руках - телефон с трещиной на защитном стекле. В телефоне - карта. Женьке бы материться, орать и бежать, не оглядываясь, но он сжимает локоть Воронцова. Чужое имя - сахар на губах, а у Захарова диабет. Женька желал ему скорейшей смерти - он помнит. Мысленно, но очень ясно. Даша что-то твердила тогда про то, что Вселенная слышит все посылы. - Куда тебе надо? - рука разжимается сама, и голос Жени - родной, совсем как во сне - тонет в прибывшем поезде. Они пихаются в вагоне: хитрый Воронцов даже тут умудряется найти себе тёплое место, а его потерявшийся мальчик из туманного Лондона дышит куда-то в старые наушники. Женя упорно смотрит на карту метрополитена, и его сердцу нужна изолента. - Московское метро слишком сложное, - замечает Захаров, оглядываясь на хмурых людей, выползших из ада. В голове начинает играть песня - та самая мелодия про наркотики, родину и глаза. У англичанина с приставкой "недо" на щеке родинка, а на руке пластырь. Сердце ноет так не по-хорошему, как давно не ныло. Как будто ударил со всей силы об стену рукою, а стена взяла и ударила в ответ. - А в Лондоне своём ты не терялся. Женя добродушно улыбается: - И такое бывало, - заткнись. - А ты на свидания стал ходить теперь в метрополитене, да? Ну, Женька, вообще-то, не романтик, да и свидания ненавидит. Тем более с Воронцовым - у них так, только шуточки да анекдоты, а большего и не надо. Васнецову вообще ничего не надо и никого тоже. Ему бы выйти на следующей станции и бежать до дома, но он говорит Денису: - Ты это... иди, а я провожу, - и запинается. Неловко так, как никогда неловко не было. Даже когда Женька бесконечно много врал своему первому - единственному - парню, чтобы просто подружиться с ним. Даже когда они впервые поцеловались и стукнулись зубами. Даже когда Женя сказал, что всё кончено, а Васнецов потянулся к нему за последним объятьем. - Хорошо, Голубушка, - Воронцов подмигивает, и первый - единственный - парень как-то недовольно фыркает у бывшего спортсмена над ухом. Женька знает эту интонацию - уж что-что, а мизантропию и снобизм не сможет вытравить даже Европа, хотя, казалось бы, живи и радуйся цивилизации. Он поднимает взгляд на Женю и улыбается недоангличанину, как улыбался ему когда-то давно. Пусть горит тоже. Пусть тоже мучается. Женька не из тех, кто способен на месть, и не из тех, кто её желает, но ему хочется, чтобы Захаров хоть что-то почувствовал. Может, даже больше, чем должен. - Мне, вообще, домой надо, - говорит Женя. - Я всё равно провожу, - в ответ. - Родители уехали, можешь зайти. Хочешь? Очень сильно. Аж до дрожи. Но почему? - Завтра с утра на пары, - отнекивается Васнецов, а после снова ловит взглядом родинку. - Но... знаешь, пофиг. - Мне, вообще-то, тоже. Поедем вместе, Евгений. - Поедем, - кивает Женька, а внутри воет, потому что только Женя обращался к нему так серьёзно и официально. Когда-то давно. И до сих пор ведь же. Голова начинает гудеть, как старый вагон. - Так ты здесь учишься? На кого? - На юриста, - пожимает плечами Захаров. - Ты же ненавидишь людей, - Женьке хочется взять его за руку и прижаться к родинке носом. А до нужной остановки ещё три станции и несколько фраз, которые проведут по шее острым раскалённым ножом. - Но они в этом точно не виноваты. Пространства становится больше, и какая-то бабушка в коричневом плаще толкает Женю чуть вперёд. Он, видимо, отвык от русских толп: хватается за поручень. Всё такой же бабочковый. Хочется видеть в нём что-то чужое, но ничего чужого нет. - Родители? - догадывается Васнецов. - Нет, - Женя качает головой. - Сам поступил. - Серьёзно? - он и не знал до этой секунды, что умеет быть таким же снобом, как недоангличанин. - Неужто ты решил хоть раз сделать выбор самостоятельно? О многом хочется спросить, но так, чтоб без злости и чувств, вообще не выходит. Женя оставил его с комом в горле из нераспутанных эмоций и сил на борьбу с ними не дал никаких. Но ничего - время идёт, и если заталкивать проблемы в дальний ящик, то в какой-то момент покажется, что их и нет вовсе. - Дурак. Они доезжают в молчании. Промозглый вечер суётся под олимпийку, и Женя всё такой же высокий и немного нескладный. Женька берёт будущее юриспруденции за руку ещё на станции - ноги сами ведут к нужному дому, - и он, вообще-то, не ходит по свиданиям. Тем более в метро. Но ради Захарова поступиться с принципами готов. - А ты на кого учишься? - Женя аккуратно перешагивает через лужу. Аристократ с большой буквы "З". - На журналиста. - Мощно, - он фыркает, но по-доброму. На самом деле добрый фырк ничем не отличается от снобного, но Женька всё понимает. - А я думал, что ты того... на физрука. Даже жутко становится. Почему-то за один вечер значимых вещей случается больше, чем за все полтора года разлуки. Лондон в голове Васнецова гудит: "Отпусти его, новую жизнь можно построить в старом месте". Москва твердит: "Он вернулся, а ты ждал". - Как погодка тебе? - спрашивает Женька, а на языке вертится песня с радио. - Нравится? Наверное, в Англии лучше. - Лучше, - кивает Женя. - Там вообще всё лучше. - А чего же тогда вернулся? - руки до предательства холодные. Радиоведущий прячет обе ладони - свою и чужую - в широкий карман олимпийки. - Захотел. Женька помнит код от домофона, помнит нужный этаж, номер квартиры. Помнит, куда нужно ставить обувь и вешать куртку. Помнит, какой запах снуёт по коридору и кухне. Помнит, где комната Жени и сколько там висит постеров. Помнит, что сначала нужно спросить, а потом только открывать окно и трогать книги. Помнит всё до единой мелочи и никак не может забыть, хотя пора бы. Женька не из тех, кто держит людей в сердце. Женька не из тех, кто привязывается раз и навсегда. Женька.... Женя едва поспевает за ним на лестнице. Рука всё ещё в кармане, Васнецов гладит костяшки большим пальцем. Настойчиво, нежно, по-настоящему, оставляя не видимые глазу шрамы-отметины на ближайшие несколько дней. Москва спрашивает: "Ты всё ещё любишь меня?" Лондон отвечает: "А не всё ли равно? Он же сразу нашёл тебе замену. Нашёл получше". Москва перекрикивает: "Но ведь захотел вернуться обратно". - Я тебя поцелую, - сообщает Женька. - Ладно, - он чувствует, как бабочковый парень пожимает плечами. - Сейчас? - Васнецов останавливается на пару ступеней выше. - Можно и сейчас. До утра много времени. Лондон виснет телефонным гудком: "Он исчезнет", - и Женька толкает его к стене. Непонятно зачем, хотя, вроде, всегда мечтал так сделать. Женя выглядит максимально заинтересованным в глухом свете из советских окон. Их губы встречаются в невесомом поцелуе, и ничего не меняется. Только сахара в имени становится больше. - Пошли. Я замёрз, - говорит обитатель тумана и звенит ключами. Женя перешагивает через ступеньку, и Женька понимает, что тянет его вниз своей олимпийкой, как тянул вниз своей внутренней гомофобией раньше, ограниченным кругом интересов и полным отсутствием перспектив и планов на будущее. Не то чтобы Васнецов из тех, кто особо парится. - Как ты вообще оказался на той станции? - спрашивает он. - Ну, - смеётся Захаров. - Я захотел покурить, а сигареты закончились, и вспомнил, что возле твоего дома был ларёк, где мы сок покупали, когда ещё дружили. - Встречались, - поправляет. - Мы тогда уже встречались. - Нет, мы были там, когда и дружили. Ну, знаешь, когда у нас были отношения, мы же не переставали быть друзьями. Так вот, я вспомнил этот ларёк и понял, что обязан поехать туда и встретиться с тобой, потому что.... просто потому что. А потом... я думал, что скажу при встрече, и проехал нужную остановку. Вышел, но пропустил поезд случайно, а потом встретил вас с этим парнем. - Это мой коллега, - зачем-то оправдывается Женька, хотя не должен. Много чего не должен на самом деле, но кто его спрашивал? Правильно, никто. Даже он сам. - Квартиру снимает у бабушки. - Ухаживает за пауками? - ключи в руках Жени дрожат, как на морозе. - Скорее, они за ним. Воронцов просто дебил. Захаров долго возится: не может попасть в замок, как будто дом и не дом уже, а у них тут незаконное проникновение в частную собственность со взломом. Женька в конце концов не выдерживает - вынимает ключи и открывает дверь сам, и всё не отпуская чужой руки из кармана. Коридор встречает запахом свежих яблок и ярким светом - в Европе, вроде, все экономят, а недоангличанин так и не научился щёлкать выключателем на прощание. Наверное, поэтому у Женьки до сих пор всё горит и жжётся. До завтрашнего утра несколько простых шагов: отзвониться маме, найти еду, поговорить и отоспаться. До новой жизни их ещё меньше: подойти - протянуть дрожащую руку и никогда не отпускать. У Женьки в запасе так много времени, но он чувствует себя совершенно беспомощным - сколько бы он ни вывалил на стол лет, всё равно не сможет избавиться от этой ненужной и глупой любви к мальчику, от которого пахнет липтоном, сырными шариками, сигаретами и Москвой. - Я бы хотел, чтобы ты остался со мной, - гудит Москва в голове Васнецова. - Просто остался со мной. А ты хочешь? Он утыкается носом куда-то в шею. Хорошо так, как давно хорошо не было, и спокойно. Женя дома: не в ленте фейсбука, не в рассказах о чём-то непонятном, не в голове Женьки. А здесь - рядом - под самыми губами и на них. - Больше всего на свете, - отвечает Захаров. И лондонский мост падает с пластом обрубленных лет.