My enemy in my curse

Мы сидим в маленьком круглосуточном баре Денвера на пересечении Уолтэн стрит и шестнадцатой авеню. В наполовину пустынном помещении царит густой полумрак, из окон сочится мягкий приглушённый свет, разбредаясь по всему периметру заведения искрящимися золотистыми каплями, нити электрических лампочек тоскливо свисают под навесом у барной стойки, а на фоне вибрирует ненавязчивая мелодия в стиле кантри. В зале практически ни души, разве что несколько столиков в западной части у окон заняты приезжими техасцами и мексиканцами, которые бурно обсуждают текущие новости мировой политики, без конца жестикулируя и шевеля надутыми губами, а около них кружится, будто юла, пышнотелая симпатичная официантка. В самом естестве этого захудалого бара чувствуется какое-то инородное запустение, своеобразная уединенная атмосфера питейного заведения, вдоль стульев циркулирует уже такой привычный и родной душок английских сигар и калифорнийского виски. Мы тут кстати говоря довольно быстро освоились, нисколько не удивив бармена своими избитыми физиономиями в первый день посещения, он нам, помнится, даже налил по стопке водки за счёт заведения; а через пару-тройку недель мы и вовсе обзавелись статусом почётных завсегдатаев, к тому же нам только на руку, что за всё время здесь почти не встречалось сброда любопытствующих отупелых кретинов, которые бы без просу лезли в наши личные, не подлежащие ни под каким предлогом огласки дела. Ты пьёшь холодный ирландский виски с добротной порцией льда, медленно втягивая янтарную жидкость сквозь узкую соломенную трубочку. Твои глаза прикрыты, а сияющее в полумраке лицо спокойно и безмятежно, несмотря на многочисленные ссадины, запекшиеся корочки крови в уголках губ и здоровые засосы вперемешку со следами от зубов у самого основания шеи. Мой вид ничем не лучше – порезы, ушибы, глубокие гематомы и ватные затычки в ноздрях, препятствующие распространению нового потока крови. Знаешь, ты хорошо постарался, мне удалось разжечь в тебе настоящий пожар, Кайл, наверное ещё чуть-чуть напора с твоей стороны и мне действительно пришлось бы слинять в ближайшую круглосуточную больницу, чтобы вставить перегородку переносицы на место. Сказать по правде, мы занимаемся этим давно. Со школы, если быть совсем точным. Только в нынешнее время это приобрело куда более превратный и масштабный характер. Честно, мне нравится целовать тебя тогда, когда ты уже почти на пределе, когда в зрачках плещутся, словно здоровенные угри, искры яростного огня, ладони сжаты в кулак, на лбу бугрятся желваки, и я могу наконец почувствовать твои настоящие, первостепенные, полнозвучные эмоции. Мир будто пропустили сквозь сито, и события сыплются через него мукой, фрагментарно, отдельными образами. В такие моменты нет никакого Кайла Брофловски, извечного моралиста и блистательного медалиста, нет борца за справедливость, прикидывающегося наивным болванчиком, ловко играющим на публику, бесконечно увиливающим в тень от внутренних потребностей своего «я». Есть только скачущий адреналином по нашим венам импульс на грани помешательства, связывающий нас обоих и наш собственный ненормальный мир, затягивающий в бездну первобытного соперничества за власть и в долгое-долгое забвение друг другом. Я люблю тебя доводить, с упоением глядя прямо в глаза, потому что разъярённый от гнева Кайл, ожесточённый и грациозный в своих движениях, нравится мне куда больше карикатурного образца идеального человека. Другие назвали бы наши отношения помешательством, разрушительной маниакальной зависимостью, но увы, мне искренне насрать на мнение жалких левых обсосов. Я никогда не любил тебя так, как это диктуется в привычном понимании нашего общества. Нет, мою любовь бы обозвали рабством, а меня самого чокнутым психопатом, которому стоит коротать свои дни в смирительной рубашке, потому что мне далеки и чужды романтические сопливые излияния, слишком долгие лобзания под луной и всё то, что у нас приписывается к понятию «здоровая любовь» Нашу связь нельзя вписать в какие бы то ни было рамки, систематизировать, сделать более упрощённой и доступной для понимания большинством обывателей. Нам это нахуй не сдалось. Ты прочно завладел моим сознанием наверное с первых дней нашего знакомства ещё в детском саду. Сразу бросалась в глаза яркая, даже ядовитая, под цвет бутылочного стекла, зелень твоих глаз и неестественно красноватая рыжина кудрявых прядей. Тебя все любили, а если и нет, то ты из кожи вон лез, лишь бы быть на одном уровне с другими, лишь бы тебя не посчитали отсталым, неинтересным, странным. И мне чертовски захотелось тогда заглянуть тебе прямо в твою еврейскую душу, Кайл. Потому что я был твёрдо уверен, что в душе у тебя дебри, непроходимые, опасные и громадные, возможно даже больше территориальных границ нынешней Канады. И с рвением спятившего исследователя я во что бы то ни стало решил их однажды полностью исследовать. А в ответ позволил тебе узнать меня. Я не помню, когда именно наше соперничество переросло во что-то большое, но прекрасно помню наш первый поцелуй на школьном дворе вечером. Ох, Кайл, ты был великолепен тогда. Мы валялись в густых зарослях травы, потные и измазанные в уличной грязи, глядя на стремительно темнеющий небосвод, а из наших ноздрей текла густая багровая жидкость. Я подался вперёд, чтобы обхватить ладонями твоё освещённое звёздами лицо и, прежде чем ты смог внятно осознать происходящее, накрыть твои губы своими. Ты отвечал с архаичной жадностью, сплетая наши языки и пальцы рук, и не представляешь, насколько сильно я жаждал в ту минуту заполучить тебя всего, без остатка. В ту ночь мы переспали у меня дома, пока мать столь удачно свалила к очередному своему ухажёру. Даже в сексе ты не позволял мне полностью тебя подчинить, периодически отбирая у меня лидирующую позицию и оставляя зияющие полосы царапин на выпирающих боках и спине. Я видел как перекатываются напряжённые мышцы под слоем мокрой кожи и с восхищением выдыхал тебе в шею, прикусывая торчавшую у самого основания кадыка венку и затем снова подминая под себя твоё прошибаемое магматическим желанием тело. Часто мы трахались в самых неожиданных местах: в заброшенной промзоне, на заднем сидении чьей-то давно покинутой машины посреди груд строительного металлолома и даже в центральном парке средь белого дня. Тот факт, что нашу тайную игру могли в любой момент разоблачить, застать пляшущие в агонии любви тела врасплох ещё больше распалял бушующие в жилах гормоны. Кто бы мог подумать, что после окончания старшей школы мы вместе сбежим из этого занюханного и порядком заебавшего горного городишки. Конечно, твоя семья хотела отправить тебя на учёбу куда-нибудь в Калифорнию или Нью-Джерси, ведь у тебя был один из самых высоких баллов по школе по результатом выпускных экзаменов. Только это не входило в твои планы, Кайл, потому что я тогда завладел тобой в полном смысле этого слова, тебе, утопавшему в океане первородной страсти, уже было не отделаться от меня, следующего за тобой как навязчивая мономания. Ты не раздумывая покинул отчий дом, едва забрезжал рассвет и солнечный свет медленно опускался на ещё спящий в туманистой дымке город. Поймав какую-то машину на трассе, мы с тобой и оказались здесь, в Денвере. Конечно, нас скорее всего разыскивали наши семьи уже не один месяц, но мне было на это глубоко насрать, в конце концов я больше не позволю никому отнять тебя, Кайл. Я предпочту оказаться заживо сожженным за своё грехопадение в нашем личном десятом кругу ада, но не оставить тебя. Поэтому когда ты наконец открываешься от опустевшего стакана, я впиваюсь в твои губы с нетерпеливым рвением и шёпотом выдыхаю в твой рот: — Я хочу тебя, Кайл.