bury a friend

Как Он понял, Кью приучился курить после игры в Брайана. Кью делал это всегда неуверенно, колеблясь, перед тем, как достать из пачки, а Брайан курил постоянно. От сигарет пахло кисловато-горько и очень знакомо — рот невольно наполнялся слюной. Он помнил? Или не Он. Однажды Он решился и вытащил сигарету из мелко подрагивающих пальцев — «Боже, Кью… Чего ты так боишься?» Кью лежит на языке лучше, чем Квентин. Затянулся, позволяя дыму наполнить лёгкие. Привычка. Выдохнул дым. У тела есть привычки. У Него — нет. Ничего нет. Вернул сигарету. Он уже не видел, каким взглядом задержался Квентин на едва влажноватом фильтре, прежде чем затянуться снова. Наверное, это даже хорошо. Его бы расстроило. Кью такой хороший, Кью старается, чтобы Он не замечал. Ни боли, ни тоски, ни редкого проблеска чистого ужаса или более частой ненависти. Кью смотрит на него устало. Это близко к жалости и пониманию, и Ему нравится. Он так благодарен Кью. Он. Его раздражает, что Он не может найти себе названия среди людских слов. Он ни Человек, ни Бог. Тревожным и злым шепотом все они говорят «монстр», но его тошнит, тошнит от этого сочетания букв, от этого наименования. Всё то, что они зовут чувствами, сворачивается в животе в неразличимое пятно из злости, разочарования, ярости, гнева, и всё оно практически подступает к горлу. Но Он держит себя в руках. Гораздо лучше, чем делал это раньше. Ему хочется думать, что это сделает Кью немного счастливее, если он заметит. Люди похожи на мешки, когда падают обескровленными. Живыми они просто бесят — громкие, суетные, точно такие же, какими были Боги, но такие скучные, когда дело доходит до настоящих игр. Почему-то все они всегда думают, что Он их не слышит, когда они передают друг другу указания, объясняют правила. Он смотрит почти с жалостью. Бедный, бедный Кью. Как он их только терпит? Кью не такой. Кью умный. Кью осторожный. Был ли Эллиот лучше? Он пытался примерить на себя его имя. Эллиот. Взглянул в зеркало. Завёл растрёпанные пряди за уши. Он мог бы стать им. Расспросил бы, каким нужно быть, чтобы Его любили. Вскопал бы собственную голову в поисках того, как нужно себя вести. Привычки. Мышечная память. Жилеты, рубашки, снисходительная улыбка, фляжка с его собственной гравировкой на дне, во фляжке никогда не кончается алкоголь. Солнцезащитные очки, идеальные туфли, крупные перстни. Шрамы, о которых знает только Он. Но Он вспоминает их взгляды — хотя, кого они волнуют, — и взгляд Кью. Зеркало со звоном щерится трещиной, делит его несчастное отражение на две кривые части. — Похорони своего друга, — говорит Он Кью, сжав пальцы на карандаше. Нервно крутил его в ладони уже несколько секунд. Это тоже не Его привычка. Карандаш тоже ломается надвое. Кью вздрагивает, словно от пощёчины. Не смотрит на него специально. Старается спрятать это жуткое выражение побитой и брошенной под дождь собаки. — Мне жаль тебя. Похорони своего друга. — Не указывай мне, пожалуйста, — негромко, спокойно говорит Квентин, сглотнув ком в горле. — Он мне дорог. Людям трудно прощаться с тем, что им дорого. Он подскакивает с кресла, взвинчено, тревожно: — Дороже, чем я? Кью не отвечает, стараясь уйти от прикосновения ладони к щеке. Он ему не позволяет. Запускает ладонь в волосы, наматывает на пальцы, тянет на себя — несильно, но Квентин шипит недовольно. Заставляет взглянуть себе в глаза. — Дороже? — повторяет неровным голосом. — Я просто знаю его дольше, чем тебя, — находится с словами Кью. — Я понял, — он отпускает его, не в силах сдержать нервную, рассеянную улыбку. — Я понял. Я помогу тебе.

***

Квентин, наверное, возненавидит его за это, хоть должен быть благодарен. Он отпихивает ногой крышку чёрного, идеального, блестящего на солнце от лака, гроба. Мерзко, конечно, от того напряжение, что висит на шее практически камнем, от этих всех гневных взглядов в спину, но Он выбирает не переживать. Он делает благое дело. Глядит на дно, обшитое бархатом, и вздыхает с улыбкой: — Что же, пора начинать. Льёт туда самый лучший виски, который смог найти. Кидает вниз пачку «Мерит ультралайт». Срезает с щепетильной нежностью собственную прядь, и она тоже падает, распадаясь на отдельные волоски. На момент Ему становится жаль Эллиота. Они все пришли сюда, потому что боятся. Потому что Он в любой момент готов взмахнуть ладонью и подкосить кому-то из них ноги острым лезвием. Никто, ни Марго, ни Кью не пришли бы, если бы Он их не заставил. Он помогает ему. Он заботится о нём, потому что он дорог Кью. — Вы тоже можете попрощаться, — доброжелательно произносит Он, приглашающим жестом разводя руки. Все остаются на своих местах. — Ну, ладно. И закрывает крышку гроба вместе с дрожащим, протяжным вздохом кого-то из тех, кто смотрит на Него со спины.

***

Когда они были в библиотеке Брейкбиллса, там была книга, а в книге было имя. — Квентин, кто такой Кратос? — Титан из греческой мифологии. Убийца богов. Он улыбается довольно, ловя свою улыбку в осколке зеркала. Кратос.