ты у меня под рёбрами ;

– Потому что мне не нужны сумасшедшие люди в жизни.        Всего несколько слов, и твоя жизнь начинает рушиться. Всё, что Элиотт хотел, все его ожидания, всё-всё-всё – дает большую трещину, которая разрушает внутренний и без того ветхий мир.        Слова будто новые ножи в спину, на которой раны только-только начали заживать, потому что надеялись, что боли не будет больше, что его примут, что всё-всё-всё хорошо. Ведь говорили, что слова ранят хлеще пуль, а он не верил. Пробоин после слов не счесть.        И вроде ничего такого: Лука даже задеть не хотел, ранить не желал вовсе, просто констатировал факт, который носил в себе долгое время, исходя из опыта жизни. Чтобы больно не было никому от психических отклонений, чтобы друг друга потом не тянуть. Он ведь и не знал даже, что с человеком напротив такое творится, как и многих вещей, что Элиотт в себе хранил и скрывал.       Потому что внезапно это всё, как любовь с первого взгляда, причем у обоих так вышло. Просто столкнулись, взглядами встретились и понеслось. Им только предстояло всё друг о друге узнать, а тут слова в тебя врезаются, мысли страшные в голову лезут.        Он видит взгляд Лукаса, с которым тот смотрит на него, пока говорит слова, которые сломают его. Элиотт поклясться может – он утонуть в глазах напротив готов, захлебнуться, позволит им убить себя даже. Вот такие у него чувства внутри.       Только убили не глаза, а слова. Иронично выходит.        И он наперед уже знает, чем будет заниматься ночью – жевать осколки слов, прокручивать в голове, заправлять это всё бутылкой чего-нибудь высоко градусного, горько усмехаясь в собственной детской и глупой наивности:

Любовь сделает тебя счастливым ; Влюблённость окрыляет ; Открытому сердцу больше не сделают больно.       Он сам себя наебал, он сам себя сломал. Сам поверил в сказку, сам влюбился.

Смешно от этого? Безумно.

Больно? Невыносимо.

       Лука стал его болезненной точкой. Он готов был его принять любым-любым. Хоть наизнанку вывернутым, хоть жизнью переломанным, хоть с тысячей изъянов и шрамов. Да и не только внешних, но и внутренних даже. Готов был, и даже если тот будет нуждаться в помощи, помог бы не раздумывая.       Да вот не судьба: слова вылетели изо рта быстрее, чем он подумал. Необдуманные и вовсе не в Элиотта направлены были даже — но дело сделали своё. Он и не думал даже о том, что слова сломают. И, возможно, легче станет, но не сейчас, потому что нужно оттолкнуть, подумать обо всём.       И ведь Лука даже перемены резкой не замечает, не видит, что у человека перед ним внутри всё перевернулось внутри, и уже тянется, чтобы ещё один поцелуй в губы получить. Да нет, Элиотт блок ставит в виде рук:

— Ты опоздаешь на урок.

      Говорит спокойно, стараясь дрожь даже не показать, и выходит ведь, даже улыбку выдавливает, своего мальчика ей одаривая и рукой по волосам проводит, будто запоминая такую мелочь, как его мягкие волосы, которые созданы для того, чтобы он в них руку свою запускал и перебирал. Лукас смотрит непонимающим взглядом в уходящего парня, думая, что нужно будет написать ему и поговорить в месте, где они только вдвоём будут.       Да только не знает он, что Элиотт теперь блок не только руками ставит, внутренние стены возводить начинает, чтобы закрыться хотя бы на время.       Он просто разворачивается и уходит. Домой. Где будет сидеть в четырех стенах и идти по своему плану, который он себе уже накидать успел. Слова сегодняшние прокрутить, прожевать, принять.       Да только всё, что на вечер намечалось, меняется, когда едва он на порог своего дома заходит, ему сообщение прилетает на мобильный, как оказалось, планируется вечеринка, куда он приглашен с половиной школы.       Получается, зовут и Лукаса тоже. Они оба будут там. В одном помещении. По отдельности. От такого осознания идти расхотелось вовсе. Остаться дома и снова поддаться мыслям, которые крутятся в голове. Да вот уговоры друзей своё дело сделали – он все-таки пойдёт и в глубине души надеется на то, что сможет смыться оттуда побыстрее.       Пока плелся до дома подростка, что всех собрать у себя решился, Эллиот думал о том, чтобы развернуться и уйти, даже убежать домой. Да вот незадача: его под локоть лучшие друзья ведут и даже вырваться нельзя: ни сил, ни желания даже.       Зайдя в дом, он взгляд мимолетный чувствует: Лукас его глазами в заполненной комнате ищет в надежде найти и прижаться к нему где-нибудь в отдаленном месте подальше от всех. Чтобы поговорить наконец они могли нормально без людей вокруг, чтобы обсудили утреннюю ситуацию. Эллиоту же больно безумно от взгляда такого потерянного.       Он даже смысла говорить сейчас не видит: ведь необдуманно до конца всё, слов нужных нет, а в горле ком, который душит и дышать невероятно сложно от этого. Сердце кувырок делает, когда видит, как парень ищет его, даже слёзы в глазах застывают и вроде ломается его этакакя гордость: подойти хочется и к себе прижать. Дабы показать: я тут, всё хорошо, не беспокойся, мы справимся. Но в голове слова сразу выступают:

ты не нужен ;

ты сумасшедший ;

ты лишний.

Головой трясет и улыбку натягивает, пытаясь из головы мысли выкинуть, чтобы образа Лукаса перед глазами не было. Забыть-забыть-забыть.       Хотя бы попытаться.       Он вздыхает глубоко и руками дрожащими стакан с алкоголем к губам подносит и осушает сразу же. А после Люсиль хватает за запястье и на улицу тащит. Свежего воздуха вдохнув, в губы привычные впивается. Они не примечательные, податливые, простые, безвкусные, потому что Люси не любил никогда. Он губы Луки помнит: вкус, мягкость, изгибы. Даже маленькие ранки от зубов и обветривания помнит.       Из головы выкинуть не получается, потому что он глаза закрывает и перед собой образ такой родной видит: потерянный и пугливый, теплотой отдающий.       Его этот образ настолько под рёбрами поселился, что изнутри бьёт и дышать становится невозможно. Он отстраняется резко и девушку отталкивает от себя. Это не то. Он думал, что это правильно будет, что так надо — попытаться забыть. Но вышло больнее только.       Он оглядывается и Лукаса видит, чей образ в голове сидит постоянно. Он жевалками играет, а от злости и обиды его начинает трясти. Алкоголь будто из организма испаряется и понимает наконец— проебался:

— Элиотт, блять.

      Не слышит, а по губам читает. И побежать за ним хочется, и вроде даже нужно. Да ноги будто к земле приросли и с места сдвинуться не дают. Но как только осознание происходящего всё-таки приходит, Луки уже след простыл. Он его своими действиями его задел, сломал, обидел. И вроде мысль пробегает мерзкая: 1:1, квиты. Самому же хочется по лицу себе заехать.       Он и не видит как у парня срыв происходит, как он костяшки свои о стену разбивает в кровь, слёзы и его переживания не видит. Как тот ненавидит себя и всё, что связано.       Он считает, что они обязательно поговорят и всё обсудят. Будь он трижды сумасшедшим и ненужным — оставить не сможет. Да и кто сказал, что не нужен? Лишь мысли навязчивые, готовые предательство принять с легкостью, а вот поддержку — нет. Понимает, что если тот любит и чувствует, то примет обязательно. А вот строить эти стены из-за слов, что в порыве каком-то сказали — неправильно. Неправильно — пытаться забыть, кого любишь. Неправильно это – разлюбить.       И ведь правда, засыпает сразу, как сам с собой соглашается и просыпается с мыслями о том, что поговорят, что всё-всё-всё друг другу расскажут, что и правда они этот этап пройти смогут. Ведь Эллиот жизнь уже обожгла, чем опыт дала.       А Лукас? Лукас просто теперь е г о, и он сделает для него всё возможное. Даже если о своем ментальном состоянии рассказать придётся, пойти наперекор своим принципам. В с ё сделает.       В здание школы заходит и первым делом страх чувствует, потому что слов подходящих и идеальных он не знает вовсе, он не к друзьям подходит и парня, который его мысли заполонил ищет. Замечает спустя полчаса поисков. И честно, лучше бы не видел, потому что этот вид ломает его.       Видеть Луку таким подкошенным и тепла не излучающим непривычно безумно. В глазах будто застыл его поступок. Вернее осадок от него, неприятный и болезненный до одурения. Повязка на костяшках его руки на мысль наталкивает: он мудак, который даже поговорить не смог, а довел их обоих до крайностей.       Так хочется за руку взять и к коже под бинтами губами коснуться, чтобы прошло всё, вся боль — физическая и ментальная. Чтобы они хоть на какой-то момент счастливы были, вместе, чтобы плюнуть на окружающих их людей и не скрывать чувства свои.       Вылавливает время, пока рядом близких не будет никого, в столовую через небольшую очередь пробирается и рядом встает. Неловко до жути, стыдно и страшно безумно. Слова не генерируются в что-то серьёзное и связанное, сердце и правда вот-вот выпрыгнет от той неловкости и боязни своему ёжику еще больше навредить.       — Бери оба.       Беседу решает с обыденности начать, может это хоть как-нибудь эти острые углы недопонимания сгладят.       — Иногда нужно выбрать что-то одно.       А ёжик-то выпускает иголки прям под кожу, отчего на душе еще болезненнее. И попытки продолжить разговор, извиниться и объяснить всё обрывает сразу:       — Прости, но я так не могу.       Говорить холодно пытается, чтобы под рёбра свои иглы вонзить, чтобы понял, какую боль причинил ночью. И ведь он понимает и винит себя.       Уйти пытается, поднос хватая и слёзы сдерживая в себе, слабину бы не показать перед Элиоттом, ну ещё чего.       Да не промах этот енот, на людей вокруг наплевав, за руку Луку схватить успевает в долю секунды пока тот уйти не успел, и к себе притягивает, поднос второй рукой из руки его больной забирает и на раздачу кладёт, чтобы не упал.       Обнимает крепко-крепко, в волосы его утыкается и решает волю эмоциям дать, когда первую слезу почувствовал на своей щеке, с ним настоящим быть можно и даже нужно. И так всё равно сколько людей эту сцену увидят. Он так крепко его держит, будто потерять боится, а Лукасу и пошевелиться страшно, лишь в грудь утыкается, и родной такой всё-таки запах вдыхает. Свою боль не сдерживает, оставляя свой солёный след на футболке. Его обида давит меньше всего, лишь недопонимание, откуда такой наплыв эмоций, почему он это делает, когда у него с Люси хорошо всё.       Но важна ли она, если сейчас он с ним такой открытый и настоящий? Не с ней, а с ним. И правда, всё равно. Так же как и на людей вокруг, которые взгляды свои на них устремили. Ведь заняться же нечем больше, конечно.       Элиотт в свою ладонь его больную руку берет и сжимает несильно. Потому что для обоих прикосновения рук важны до безумия, необходимы, значат много-много-много.

— Я выбрал. Тебя.

      Берёт лицо Луки в руки и большими пальцами оставшиеся слёзы стирает.       — Ты у меня под рёбрами, Лукас. И никого больше не нужно.       — Ты поступил как мудак, и ты обязан рассказать мне всё, обещай.       — Обещаю.       И ведь зарекались оба, что обещания — глупейшая вещь, которая никогда правдой не является. Но друг для друга исключения делают.       Они друг друга любыми: сломанными, вывернутыми наизнанку. По-крайней месте они постараются.

Луке только один сумасшедший нужен.

А Эллиоту только одна опора, которая поможет ему, нужна.