Человек

      — Мы ведь ещё встретимся?       Мёртвый человек с грустью смотрел, как Первый собирает скромные пожитки. И пусть сейчас не самое лучшее время для этого, но было тяжело признать, как хорошо на нём смотрелась армейская форма.       Вопрос повис в воздухе. Было совершенно неясно, собираются ли на него отвечать. Но вот тишина снова нарушается.       — Не знаю.       Никто из них ничего не знал. Не в этом ли прелесть жизни?       — Ты ведь меня не забудешь?       — ...       Глупый вопрос, и подобающий ему ответ. Действительно, зачем Первому Человеку помнить о Мёртвом, когда у него уже есть дама сердца, с которой они умудрились влюбиться по переписке, встретиться пару раз (один из которых за счёт Мёртвого без его ведома), и которая будет ждать его возвращения ничуть ни меньше. А может и даже больше. А если...       Стоп. Хватит.       — Беги, а то опоздаешь.       Мёртвый ведь вообще не должен был сейчас здесь быть. У него законный выходной, который он должен был посвятить другим, более важным делам: отдыху, подготовке к работе, выполнению заданий или написанию статей для зачёта по научной работе магистранта...       Вместо этого он снова в квартире Первого, помогает тому собрать вещи... Хотя на самом деле просто смотрит. Наслаждается последними минутами совместного времяпрепровождения. Только вот удовольствия он сейчас не испытывает. Смесь из обиды, горечи, трепета, остатков придушенной влюблённости и... смирения.       Мёртвый успел смириться с тем, что его подло пытались обмануть. Даже с учётом того, что у них был весьма чёткий уговор. Негласный, конечно. Но его границы были весьма осязаемы: только физическая близость, без проявлений романтики. К последним, помимо розовых соплей, относились поцелуи и объятия, к непониманию Мёртвого Человека. Но чтож поделать, уговор есть уговор.       Был уговор. Всё почти разлетелось в дребезги, когда Первый всё же рассказал Мёртвому о происходящем. И то, из-под палки, можно сказать. Дозированно. Как подачка псине с семейного застолья...       К эмоциям примешался гнев. Но он умело, почти профессионально был растворён в других эмоциях. Уж эту пьесу Мёртвый доиграет до конца, достойно. Второй обман он переживёт иначе. И сделает всё, чтобы он был последним.       — У меня ещё есть час примерно до выхода. — проверив телефон сообщает, информирует Первый. — Чем займёмся?       Мёртвый колеблется. Ему следует уйти – он сделал всё, зачем его сюда позвали. Он поговорил с ним, повторил свою "благодарственно-прощальную" речь, пообещав остаться друзьями. Хотя сам он это обещание держать не очень то хочет.       Но он также понимает, что это – намёк. Самый настоящий, свободный, с правом на шаг назад, какими пестрил и сам Мёртвый раньше.       На место растворённого гнева приходит похоть. А с ней – горечь. Терпкое, крайне мазохистическое сочетание. В памяти всплывают первые аккорды "Танго мазохиста". До вечера оно не перестанет звучать в пустой голове Мёртвого Человека.       Уходя, он не помнит, согласился ли он остаться, или же сразу повернулся спиной и шагнул за порог. Он не хочет помнить. Словно соляной кислотой он выжигает из памяти этот промежуток, да так умело, что сам не может отличить, было ли там что-то, или же нет. Оно и не нужно. Совсем... Не хочется ни о чём сожалеть.       На следующее утро Мёртвый просыпается, как оно обычно и бывает у него, чуть более живым, чем обычно. Эмоции отступают, не успевают "прогрузиться". Это то, за что он искренне полюбил это время суток, и за что он смирился с тем, что от сна всё же необходимо просыпаться. Почти звенящая тишина и пустота в черепной коробке поистине блаженное удовольствие – несите ладан и кадило. Вот-вот начнётся утренняя месса.       Говоря о мессе, как о музыкальном жанре, я не шучу. Мёртвый действительно подходит к пианино, откидывает клап и открывает нотную тетрадь, вооружаясь карандошом.       Как-то перед своим грандиозным провалом на экзамене, из-за которого Первый и пошёл отдавать долг Родине раньше желаемого, они пошутили. Мол, Мёртвый обещался написать гимн победе Первого, а тот говорил, что под гимн проваливаться будет странно. Тогда Мёртвый предложил реквием.       Именно так была озаглавленна новая страница тетради над нотным станом. Размечает пять частей, что нетипично, но ему, как миниатюристу-дилетанту, всё равно. Он сознательно нарушает эти старые правила, искажает их в угоду своему мировоззрению, своей собственной Тьме. Начинает с Dies Irae, продолжает Kyrie Eleison. Подводит к Absolve Domine, перешагивает через Lacrimosa. Венчает – Requiem Aeternum.       Через год, как раз к возвращению Первого, Мёртвый связывается с ним. Нехотя, но ему очень уж хочется поиздеваться. Над ним или над собой – неясно. Он приглашает его на концерт, где прозвучит его творение. На афише два фото – его, и другого – Живого Человека.       Может быть, это ошибка. Но Первый приглашение принимает. Является один. Врядли высидит всё...       Но этого Мёртвый уже не помнит. Также как и тогда, год назад – выжег из памяти. Всё что он знает – что он в объятиях Живого Человека, и что здесь ему рады. Здесь ему есть место. Здесь даже он, Мёртвый, по-своему живой.