Человек

It was like paradise in the beginning, But in the end it started killing...

      — Можно я поживу у тебя?       Казалось бы, самая обыкновенная ситуация: друг просит место для ночлега. Виктор Александрович Доре́мин сразу соглашается разместить у себя лучшего друга со школьной скамьи, в которого был давно, но безответно влюблён, не успев обдумать последствия. Егор знал, что ему не откажут, так что припёрся уже с чемоданом. «Всё продумал», ворчал Витя про себя, выделяя ему комнату, ранее служившую гостиной.       Сам Егор Алексеевич Ру́льков, надо заметить, знал о симпатии со стороны Вити, так что сразу предупредил о нежелании встречать какие-либо попытки заговорить на захороненные много лет назад темы, касающиеся их отношений. Виктор нехотя согласился. Учились они в одном и том же ВУЗе на одном и том же курсе, но на разных факультетах. Витя учился на преподавателя, а Егор стремился за образованием международного юриста. Учебное заведение имело факультеты обоих направлений, что позволило друзьям не разделиться после выпуска из школы.       Остаток семестра прошёл для Доремина как в раю. Для начала он разделил все обязанности (и коммунальные платежи) по двухкомнатному жилищу между собой и гостем, взяв на себя готовку и половину суммарных расходов на ЖКХ услуги, оставив Рулькову уборку, вторую половину расходов и финансирование регулярных походов в продуктовый магазин. Витя подрабатывал репетитором, также получая небольшой доход от своего творчества на комиссионных площадках, а Егор подрабатывал в фастфуде. Оба поступили на бюджет и ко всему прочему получали стипендию, причём приличную, что испепеляло любые проблемы с финансами.       По вечерам после запоздалого обеда, совпадавшего с приходом Рулькова с работы, в квартирке звучал музыкальный инструмент, лаская уши соседей и незнамо как не раздражавшее уставшего Егора. С целью экономии своих нервов, Виктор не особо вдавался в подробности личной жизни своего сожителя, однако в последнюю неделю второго семестра регулярно замечал возле него свою одногруппницу – Леру. Слегка притупленная временем, но не забытая ревность больно колола его сердце каждый раз, как он видел улыбающееся лицо Егора в неприличной близости от лица девушки. Витя не вмешивался. Был связан своим достоинством и данным обещанием. Но иногда его голову посещали мысли о том, с кем его Егор мог кувыркаться три с лишним года, пока не пришёл к нему. От этих мыслей становилось дурно, душа начинала болеть обидой, а естественная реакция организма на бурную фантазию танцевала отдельно от вышеупомянутой души и гласа разума. Вот то, что под конец его убивало. Но Доремин терпел. Как мог терпел. И у него даже получалось держать себя в руках. Это получалось во многом благодаря музыке, которой он жил после того, как покинул школу, являвшую собой всю его жизнь на тот момент. Когда он узнал, что они с Рульковым будут учиться в одном и том же ВУЗе, так ещё и большая часть занятий у них будет проходить в одном и том же корпусе, Виктор Александрович считал, что ему крупно повезло. Он смог опираться на их дружбу в очень трудные моменты. Одним из таких моментов был как раз день признания в Доремина в любви. Это было пыльных шесть лет назад, но восьмое сентября обведено в каждом календаре Вити фиолетовым маркером.       Именно в эту злополучную дату, в начале четвёртого курса, группу Доремина отпустили с последней пары из-за отсутствия преподавателя. Виктор возвращался домой в приподнятом настроении, планируя написать очередное музыкальное сочинение. Собственно, это он и успел сделать до прихода Егора. Раньше времени. Витя услышал звонкий голос Леры, отвечающий что-то бархатному и слегка гнусавому баритону Егора.       — Вить, ты дома? — в ответ на оклик, Доремин фанфарно разложил трезвучие си-бемоль мажора — В мою комнату не заходи ок?       Ответом стал секунд-аккорд фа минора. Виктор услышал как они переместились за стенку, в комнату, которую он выделил Егору, продолжая о чём-то трещать. В какой-то момент голоса стихли. Витя догадался из-за чего. Если прислушаться то можно услышать лёгкие постанывания Леры. Александрович начал импровизировать вальс в ля-миноре, стараясь заглушить свои мысли, а заодно и соседа, которого он любит и который так нагло припёрся сношаться прямо у него под носом.       — Он великолепно играет. — промурлыкала Лера, пока Егор уже проводил губами по оголённому плечу       — Я могу попросить его перестать. — предложил парень, отрываясь от молочной кожи       — Не надо, пусть продолжает. — сказала девушка и утянула Егора в очередной поцелуй       А музыка всё продолжалась. Становилась громче, сложнее, обрастала множеством приёмов, на которые не у всех хватит техники. В это время, пара за стенкой уже освободила друг друга от одежды. Рульков не мешкая подмял под себя Леру, надел резинку и начал процесс. Диван, упиравшийся в стенку прямо напротив фортепиано в другой комнате, громко стукнул по этой самой стене. Снова и снова, едва ли не в такт вальсу, который был скорее похож на предсмертную агонию. Толчок – аккорд, стон – импульсивный пассаж, вскрик – грубый форшлаг. Виктор буквально вбивал клавиши несчастного пианино в корпус клавиатуры, лишь бы заглушить происходящее за тонкой панельной стеной. Боль пронизывала его душу на пару с гневом и обидой. Слёзы текли из глаз и капали на клавиши, иногда заставляя пальцы поскальзываться и порождать уродливые форшлаги, которые тут же органично вписывались в импровизацию.       Весь этот музыкальный ад продолжался целую вечность, как показалось Виктору, но когда послышался громкий рык Егора и толчки прекратились, Доремин завершил импровизацию. Последнее что услышал Рульков перед тем, как отключиться, перебирая волосы своей девушки – тяжёлые шаги по коридору и звон какой-то металлической посуды на кухне. Проснулся он уже в восемь часов вечера. Один. Но на кофейном столике, с момента переезда выполняющего роль прикроватной тумбочки, лежала записка от Леры. «Всё было чудесно, как нибудь повторим. Люблю тебя». гласил аккуратный почерк. Егор мечтательно прижал клочок бумаги к себе и вспомнил о звоне посуды. Внезапно ощутив голод, он накинул на себя халат и отправился на кухню в ожидании увидеть там Витю и плоды его кулинарных навыков. Но помещение встретило его холодным светом люстры, нездорово-идеальным порядком и запиской на столе. Угловатый почерк Виктора складывался в несколько пугающие слова: «Ушёл гулять. Скоро вернусь. – В. А.» Егор отложил записку обратно, переключившись на поиски еды. Зная его, ждать друга можно было долго, а в животе уже урчало. Но уже вытащив из холодильника кастрюлю с заготовленным супом, молодой человек потянулся к тарелке, что лежала в шкафу над мойкой, Егор Алексеевич случайно опустил взгляд в нержавеющую раковину. На металлических стенках красовались подсохгие алые разводы, а на противоскользящей пластиковой сетке лежал нож, весь в багровых разводах. На таком фоне, отсутствующее полотенце у раковины показалось незначительным упущением... Егор начал судорожно вспоминать ближайшие прогулочные места. В голову местный лесопарк, вход в который был буквально на другом конце улицы.       А тем временем, Виктор рассматривал всё ещё кровоточащие шрамы, которые он аккуратно протирал полотенцем, смоченным перекисью водорода, предусмотрительно прихваченными после совершения опрометчивого поступка. После заключительного аккорда, Доремин перестал чувствовать эмоции. Совсем. Эта пустота требовала действий. Иначе она не позволяла чувствовать себя живым. В голову Виктора заглянула мысль о замещении болью физической боли душевной. По этому он отправился на кухню в поисках острого ножа без всякой задней мысли. Например что этим ножом ещё надо будет что-то резать. Однако ему было не до этого. Ему и сейчас не до этого. Мир снова залепеил ему смачную затрещину, заставляя его сердце разорваться по новой. И восстанавливать его некому, да и незачем. Лавка на которой он сейчас сидел находилась в пятнадцати метрах от выхода из парка, пока часы отображали пять минут девятого. Решив, что всё таки его жизнь стоит продолжения, хотя бы что бы посмотреть на реакцию Егора, Витя встал со скамейки и выбросил окровавленное полотенце в близстоящую урну – дома есть ещё, потеря не велика. Затем он завязал на запястье носовой платок так, чтобы он прикрывал шрамы. Ни к чему пугать честной люд. Да, он собирался вернуться обратно. Он собирался вернуться без малейшего понятия о том, как ему теперь жить в этой квартире, после того что в ней произошло.       Они встретились прямо на входе в парк. Витя смотрел совершенно бессмысленным взглядом сквозь, казалось, всю материю, наблюдая только души живых существ. Глаза были красными от слёз а на одежде всё-таки остались алые пятна. Взгляд же Егора был испуганным и облегчённым одновременно. Он был рад, что его друг не совершил глупость, но был в ужасе от его состояния. И всё это вина Рулькова?       Доремин не нашёл, чего бы сказать... своему знакомому. Виктор механическими движениями ватных ног прошёл мимо Егора и только через три метра замогильным, надорванным голосом изрёк:       — Ты наверное голоден. — сделал над собой усилие Доремин, поворачивая голову в профиль к развернувшемуся Рулькову — Пошли домой.

***

      С тех пор, в привычном внешнем виде Виктора Доремина появилась новая и совершенно незаметная деталь. На запястье левой руки поселился красный носовой платок и только самые внимательные интересующиеся индивидуумы смогли с трудом различить волны красного различных оттенков, постоянно изменяющие своё расположение. Каждую неделю этот платок становился светлым как красное знамя и с каждым днём становился темнее. Кто-то постарался спросить Доремина об этом, но тот умело уходил от ответа.       Никто не знал почему и зачем он носит это загадочный платок. Лишь один догадывался. Но и ему было всё равно.       А шрамы, с каждым приходом Валерии к Егору, становились всё глубже, как и музыка – громче.