Сто дней рабства

От вкрадчивого шелеста страниц клонит в сон. Надоедливая муха бьется в закрытые наглухо окна. Ее не видно, она где-то там, в ослепляюще жарком летнем дне, изнывает от духоты. Здесь и сейчас — прохлада и алые сумерки, пурпурные портьеры на окнах держат зной и свет. И все равно глаза слипаются, челюсти сводит зевота. — Записывайте, Бертуччо: отчёт о расходах перед банком в Швейцарии мы должны отправить не позднее, чем… Али лениво приоткрыл один глаз и попытался исподтишка посмотреть на обладателя хладнодушного голоса, но спросонья ненароком уставился в затылок старательно скрипящего пером управляющего. Граф же, сидящий за столом напротив Бертуччо, поймал этот взгляд и угрожающе прищурился в ответ. Нубиец примирительно закрыл глаза и глубоко вздохнул. Мягкий диван, сигары и грезы о бархате хозяйской кожи действовали на него усыпляюще. Они теперь почти всегда и везде были втроём, как тайные любовники. Собственничество аристократа могло сравниться разве что с его подозрительностью. И Бертуччо, невольный свидетель слишком интимной сцены, сразу же стал заложником этой удушливой мнительности. Ему запрещалось видеться с кем бы то ни было без ведома господина, покидать дом, даже иногда отлучаться в уборную во время работы, не испросив разрешения. Хорошо ещё, что отношение графа к управляющему не изменилось, его все так же ценили и обращались с должным уважением. После ночного происшествия корсиканец по сто раз на дню слышал звук колокольчика, призывающего его. Он сломя голову нёсся в покои хозяина, чтобы увидеть Монте-Кристо за работой, а вальяжно курящего нубийца на любом из диванов неподалёку. И каждый раз по легкому румянцу Али угадывал, в каких позах Бертуччо боится их застать. Тогда массажист довольно улыбался в клубы ароматного дыма, обещая себе, что когда-нибудь устроит неосторожному Джо как бы случайное эротическое представление. Да и возможностей для этого стало куда больше. Вопреки всем ожиданиям вельможа не отстранился и от Али. Наоборот, в обязанности чернокожего невольника теперь входило везде быть с графом, вплоть до эскорта на всех визитах, помощи во время принятия ванны, укладки волос или просто наблюдения за обеденным сном последнего. И если от круговорота бумаг, банков и сиятельных лиц нубийца уже тошнило в прямом смысле, то такое частое присутствие любимого рядом действовало умиротворяюще. Граф ему никогда не надоедал. Он вообще никогда и никому не мог надоесть. Во всяком случае, так казалось купающемуся в своей любви Али. Но самым потрясающим и невероятным было то, как изменились их отношения. В последнее время Монте-Кристо стал тревожнее, чаще закрывался в своих покоях на ключ, осматривал клумбы под окном. Он то сидел неподвижно, то вскакивал, кутаясь в тёплые покрывала. Всю еду тщательно готовил сам, да и ел совсем мало. Успокоить его сходящее с ума, стучащее в ритме ужаса сердце умел только Али. Теперь, когда они были одни, нубиец мог подойти и запросто поцеловать обнаженное плечо. Часто в ответ он получал настоящий глубокий поцелуй. Целуя графа и укладывая его на постель для массажа, нубиец чувствовал дрожь, влагу ледяных рук и иногда… иногда поцелуй становился соленым, как если бы Али целовал океан. В такие моменты Али никогда не открывал глаз. Одними кончиками пальцев он прикасался так, чтобы донести все то, что должно было высушить этот океан. Порой они засыпали вместе. Оказалось, что аристократ мучается кошмарами. Жуткими, вероятно, если судить по тому, как сильно он кричал, отбиваясь от пытающихся успокоить его тёмных мускулистых рук. Несколько раз сражения в кромешной мгле едва не перешли в страстное занятие любовью, так горячо беззащитный Монте-Кристо льнул к обнимающим его рукам, влажный от страха и задушенной злости, пока мягкие губы преданного раба осыпали ласками его зажмуренные веки. Мог ли Али взять его в один из таких моментов? Надавить на плечи, уложить под себя, навалиться сверху и отлюбить так, чтобы ни один ночной кошмар не смог больше приблизиться к их общей постели, не сгорев со стыда. Мог. С легкостью. Ночью, наедине, граф, подобно оборотню, сбрасывал свою ледяную броню, превращаясь в мягкого, тёплого и даже моментами податливого человека. Он рассказывал о своём прошлом, правда, отрывками, шутил, смеялся, когда Али щекотал его, и любил долгие нежные ласки. Целоваться он мог часами, прижимаясь кожей к коже, собственнически удерживая нубийца то руками, то коленом в удобном для себя положении. Очевидно было, что его телесный голод не так то просто утолить. Но Али скорее дал бы отрезать себе половой орган, чем позволил воспользоваться одним из подобных состояний человека, пережившего сущий ад. От всех этих ночных историй нубиец ещё сильнее влюбился в того, кому принадлежал. И если раньше Монте-Кристо казался стальным каркасом в форме человека, то после всего, что между ними произошло, Али видел его хрустальной вазой, которую поклялся защищать от зловредного вторжения. После совместных ночей нубиец почувствовал себя сильнее. Он разглядел, насколько граф ниже его, слабее, как тонки его изящные, хоть и смертоносные запястья. Так что теперь, сидя в рабочем кабинете и наблюдая за графом и Бертуччо, занимающимися скучной финансовой аналитикой, Али чувствовал себя в этом доме совершенно в ином статусе. Теперь он точно мог назвать себя любовником аристократа, чей гордый профиль был виден ему из-за головы управляющего. Настанет день, когда невольник обучит господина телесной любви до самых мельчайших деталей. Нужно лишь подождать. Размечтавшись, нубиец упустил из виду момент, когда граф вдруг очутился за спинкой его дивана, надевающий перчатки и отдающий приказание Бертуччо: — Джо, мы с Али нанесём визит барону Ричарду Хеннесси, а затем… затем ещё один небольшой визит, — нубиец заметил, как дернулась рука, натягивающая гладкую чёрную кожу на белую, — Если вдруг я не вернусь к вечеру, ищи нас в порту. Монте-Кристо и бывший контрабандист обменялись молниеносными взглядами, понятными лишь им одним. Али же насторожился, почуяв неладное. Опасность? — Ваше Сиятельство, будьте… будьте осторожны. Бескровные от напряжения губы искривила неприятная ухмылка: — Полагаешь, я беспечный остолоп? — Нет, я лишь… Граф поморщился, на ходу подзывая невольника жестом: — Волнуешься за меня, знаю. Оставь эти телячьи нежности для кого-нибудь ещё. Вельможа в сопровождении нубийца были уже в дверях, когда до них донеслось тихое: — Верно, вы допускаете телячьи нежности лишь от одного чернокожего умельца. Как бы Али не соперничал с Бертуччо, тут ему стало по-настоящему страшно за него. Взгляд Монте-Кристо рассек бы и гранит, но корсиканец с достоинством выдержал его. Более того, он продолжил: — Вы не доверяете мне, мучаете допросами и невозможными получениями, а я, меж тем, зная обо всем, молчу так, будто меня уже казнили. Я с утра до вечера делаю все, чтобы Али ни на что не отвлекался, кроме Вашего Сиятельства. Кажется, я уже больше слуга Али, чем Ваш. — И? Тебя что-то не устраивает? — граф не сдвинулся с места, только тон похолодел на пару градусов. Сам Али забыл, как дышать. — Я бы хотел иметь право переживать за Вас, а не стыдиться своих чувств, Ваше Сиятельство. Когда Монте-Кристо иронично усмехнулся, нубиец расслабился. Убийство строптивого управляющего отложилось на неопределённый срок. — Переживай на здоровье, друг мой, только не сбивай мне боевой настрой перед важным делом своими тревогами. Поверь, мне хватает своих. А теперь, если вдруг у тебя нет плана, как мне избежать столкновения с главарем далеко не дружественной банды, мы поедем, а ты пока поволнуешься тут. Уже спускаясь по лестнице, Али краем глаза заметил, как граф подал руку вышедшему следом за ними в коридор Бертуччо и взмахом руки отослал его, запрещая провожать себя. Египтянин готов был поклясться, что Монте-Кристо ободряюще улыбнулся своему незаменимому управляющему, но почему-то не захотел, чтобы этот миг видел Али. Пришлось стиснуть зубы и сесть в карету. Радовало только, что граф все же счёл неуместным открыто демонстрировать привязанность к кому бы то ни было при том, с кем с недавнего времени делил ложе. Что же, остаётся лишь ждать и надеяться. Всю дорогу Монте-Кристо держался слегка отстранённо, но без коронного ледяного равнодушия. Он упорно смотрел в окно кареты и никак не среагировал, когда наложник приложился губами к руке в перчатке. Руки, однако же, не отнял. У барона Хеннесси болтали о всякой ерунде, и Али быстро отчаялся услышать что-то полезное. Монте-Кристо заразительно смеялся над каламбурами удалого капитана Ричарда, сверкая острыми клыками и, казалось, ни о чем не переживал. Али же бессмысленно жевал поданные в каком-то соусе креветки и уже не слушал, о чем шёл разговор. Все его мысли были о предстоящей опасной вылазке в порт. Он, конечно, успел уже многому научиться, но сможет ли он защитить хозяина от пуль и кинжалов? При одной мысли о том, что графа могут ранить, нубиец похолодел до обморока. Живое воображение красочно отрисовало тяжёлые от крови длинные волосы в уличной пыли, надсадный кровавый кашель, струйки крови на рубашке… Компульсивно опрокидывая в себя очередную мидию в надежде заглушить дурное предчувствие, Али вдруг встретился со взглядом хозяина. Граф смотрел на него со странным, неприсущим ему выражением жара и обычным проницательным прищуром. Нубиец удивлённо моргнул, отирая полные губы от сока. Взгляд метнулся вниз и медленно вернулся вверх, став ещё чуть более томным. От такого откровенного желания Али даже смутился. Ниже пупка вмиг завязался тугой узел вожделения. Страх смерти на время отступил с реверансом. Продолжить игру? Али взглядом спросил: «Прямо здесь? В гостях?». Монте-Кристо слегка взмахнул ресницами, делая вид, что не смотрит в сторону невольника, а слушает Хеннесси. В гостиной и без того стоял полуденный зной, но нубийцу показалось, что до этого было даже прохладно. И как это провернуть? Выход напрашивался только один: уборная. Али отлучился туда первым. Благо, это оказалась богато украшенная цветами довольно просторная комната с массивной дверью. Из горизонтальных поверхностей удалось отыскать лишь парфюмерный шкаф, который как раз достал бы до уровня графских ягодиц, а себе под колени Али отыскал брошенное кем-то рядом полотенце. Но едва Монте-Кристо зашёл следом и закрыл дверь, весь план полетел к чертям. Они впились друг в друга у стены. Граф быстро расстегнул свои брюки и шаровары Али, не отрываясь от его губ. Он пах дорогим коньяком и страстью, головокружительно тяжело дышал в перерывах между поцелуями. Али ощущал себя щепкой в водовороте штормовой воронки. Реши хозяин взять его сейчас безо всякой подготовки, плеснув на ладони лишь немного мыла, он бы уступил, не раздумывая. Но все, на что хватило времени, это быстрое удовлетворение друг друга рваными движениями рук без помощи масла. Они сталкивались скользкими пальцами, коленями, бёдрами, подаваясь друг другу навстречу в судорогах подступающего экстаза. — А… Али… Прости. Я не хочу тебя терять. Я… я… Невольник прижался теснее, соединяя сочащиеся смазкой бордовые от прилива крови головки, и умело переплел свои темные пальцы с жемчужно-белыми. Толкнулся в образовавшееся хитросплетение и едва не скончался от острого разряда удовольствия, пронзившего насквозь: кольца графа при правильном нажиме невероятно стимулировали чувствительную кожу, а его крупное рельефное естество добавляло остроты ощущений в момент скольжения. Пришлось развести колени, чтобы дать простор для манёвра доходящему до грани хозяину. Аристократ должен кончить первым, это негласное правило. Когда же они поймали общий ритм, комната наполнилась хриплыми стонами и неприличными звуками соития. — Тише, нас застанут… ах! — Али усмехнулся, высвобождая руку, чтобы огладить напряженную спину под рубашкой. Привалившемуся лбом к стене Монте-Кристо уже было невдомек, что единственный, кто стонет в этой комнате — он сам. Нубиец лишь шумно дышал, да ударялся иногда ягодицами о стену, и то по неосторожности любовника. Занимаясь любовью, Али полностью погружался в осязательный мир и напрочь отрешался от всего иного. Он был королем телесности, властителем физических ощущений. Именно поэтому он не стал задумываться, почему же обычно довольно скованный граф сейчас потерял рассудок от любовной горячки. У нубийца на подобные размышления просто не было времени. Губами он ловил слишком громкие стоны, а в руках держал чужой экстаз. Который, несмотря на все старания, никак не наступал. Юркие пальцы массажиста снова забралось под рубашку, промяли мышцы. Напряжены, как стальные тросы. Они то и удерживают поток энергии, должной бурно излиться наружу. Будь они дома или хотя бы в более подходящей обстановке, Али бы так никогда не поступил. Но до конца расслабить и без того помешанного на контроле Монте-Кристо за такое короткое время было непостижимой задачей. По тихому жалобному стону, больше похожему на скулёж, невольник быстро определил, что граф томится от слишком длительных ласк, они причиняют ему боль. Выход оставался только один. Поудобнее прижав к себе возлюбленного и не переставая ласкать его, второй рукой Али набрал на два пальца немного крема из подвернувшейся под руку креманки со столика и медленно, со знанием дела, ввёл их между каменных от натуги ягодиц. Нужный бугорок недалеко от входа нашёлся молниеносно, сильные пальцы чуть подразнили его, растягивая стенки, и граф низко зарычал, всем весом оказываясь в руках своего наложника, чуть менее бурно финишировавшего следом. — Господи, какой позор, — Али нежно уложил ещё дрожащего Монте-Кристо на ковёр и принялся обтирать его влажным полотенцем, — Какой позор, нас слышал весь дом. На самом деле, знаешь… Мне все равно. Нубиец закончил освежать кожу и принялся сосредоточенно оттирать пятно от брюк, но при этих словах насторожился и взглянул на хозяина. Граф развязно раскинулся на ковре, румяный и, очевидно, сильно захмелевший от знаменитого коньяка не без помощи ласк самого Али. Как они теперь покажутся хозяину дома? Что вообще на него нашло? — Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? Али с трудом отвёл взгляд от красивых широко разведённых ног и вопросительно приподнял брови. Вместо ответа его дерзко поцеловали, больно всасывая и без того припухшую нижнюю губу. Нубиец с удивлением заметил, что естество графа вновь твердеет и прижимается к животу, а в кошачьих глазах появился какой-то нездоровый блеск. Не знай он, каков Монте-Кристо, по его поведению можно было бы подумать, что он по ночам приторговывает собой в местном порту. И даже не ради денег, а только лишь для своей услады. Внезапная мысль заставила невольника нахмуриться. Кажется, сегодня он познакомился с одной из теневых сторон этого внешне холодного человека. И сторона эта, задавленная, измученная, доведённая до крайности, предлагала себя чернокожему бесправному рабу, как шлюху, на ковре в чужой уборной. Что помогло ей вырваться наружу? Али мягко отстранил Монте-Кристо, удивляясь сам себе. Тот был готов сейчас совершенно на все и мог серьезно разозлиться на отказ. Но… Высокоградусный коньяк. Страх. Сильное эмоциональное давление. Графу было очень и очень плохо, прикоснуться к нему сейчас в порыве похоти означало потерять его навсегда. С минуту они смотрели друг на друга, сидя на все том же злосчастном ковре, пока глаза Монте-Кристо не подернулись красноватой дымкой подступающих слез. Он зло прошипел, смаргивая первую хрустальную каплю: — Ты отказываешь мне из жалости? Да как ты смеешь? Али нежно отер влажные щёки подушечками больших пальцев. Он первый раз в жизни видел хозяина плачущим так, чтобы сам хозяин знал об этом. Да и то, можно было подумать, что гордый вельможа плачет от гнева, на его замкнутом лице сложно было разглядеть другие эмоции. — Не трогай. Не смей, слышишь, никогда не смей… жалеть меня, — последние слова он прорыдал уже, уткнувшись нубийцу в плечо. Али аккуратно баюкал плачущего навзрыд любимого в кольце своих рук. Он будет с ним столько, сколько нужно. Да и правда, плевать на слуг Хеннесси. Сам хозяин уж явно не сторожит своих гостей у туалетных комнат. А то, что происходит здесь, важнее всего на свете. Вспышка острой боли стихла так же быстро, как появилась. Выплеснувшись горьким ядом слез, мука свернула кольца и уползла в недра души. Монте-Кристо затих. — Я хочу любить, но мне нельзя. Граф сказал это едва слышно, куда-то в широкую темную грудь, уже почти успокоившись, и эти пять простых слов многотонной тяжестью накрыли притихшую было комнату. Невольник в отчаянии заглянул в любимые глаза, некогда прекрасные и чистые, сейчас же опухшие и помутневшие от внутренней борьбы. «Почему?! Почему тебе нельзя? Разве может кто-то решать за тебя? Разве не ты сам хозяин своей судьбы?» Вместо того, чтобы прокричать все это, Али нежно коснулся губами губ в бархатистой ласке, зарываясь руками в густые чёрные кудри. — Нельзя, Али, нельзя, ты должен понять, — прохладные руки сжали невольничьи кисти, останавливая их, — Тебе нельзя любить меня, а мне… Мне вообще мало что можно, — горькая улыбка, — Ты будешь очень страдать, ведь однажды, возможно — очень скоро, потеряешь меня. В дверь осторожно постучали. Давно пора. — Граф, вам дурно? Не нужна ли помощь? — мощный голос барона Ричарда звучал не на шутку встревоженным. Ни он, ни его слуги точно не слышали происходящего. Или последние просто не донесли хозяину. — Одну секунду, друг мой, — как этот сытый насмешливый тон не был похож на тот, что звучал всего минуту назад, срывающийся и надтреснутый, говорящий то ли о смерти, то ли об искуплении… Во мгновение ока Монте-Кристо оказался у зеркала. Он постарался привести себя в порядок, но в относительно приличном виде были только брюки из плотной ткани. Влажная рубашка полураспахнута, на лице явственно видны следы слез, волосы всклокочены. Пару секунд граф вглядывался в своё отражение, а затем, Али отчётливо уловил выражение азарта, на что-то решившись, преувеличенно драматичным движением распахнул дверь. Нубиец едва успел подтянуть шаровары, а уж о том, чтобы разобраться с полотенцами, речи и не шло. На глазах ошарашенного Хеннесси произошла разительная перемена. Всегда статный уверенный в себе гость вдруг предстал перед ним в жалком потрепанном виде. Он явно плакал, был напуган, более того, кажется, он был в полнейшем отчаянии. — Что с вами? — бывший офицер, решительный и предприимчивый, барон тут же угадал, как ему показалось, причину такого состояния вельможи, — Вы в опасности? — Ричард, — глухим до неузнаваемости голосом произнёс граф, поднимая на друга свои бездонные глаза, — Меня убьют этим вечером.