Сто дней рабства

Следующим утром очнулся Али с тяжелой от долгих рыданий головой в незнакомой комнате с простой темной мебелью и письменным столом. Кремовые занавеси свободно трепетали на больших распахнутых настежь окнах. Геометрия рабочего пространства без намека на роскошь. Нубиец постарался незаметно пощупать постельное белье. Шелк? Нехило! Пустое помещение, но с дорогим спальным убранством? Где же это он, Шайтан его побери? В кабинете или в спальне? И в чьей? Ответ сам собой явился, не заставив себя долго ждать. — Доброе утро, — слуга спокойно прошел, поставил на тумбочку поднос с завтраком и, поклонившись, удалился. Личный камердинер графского управляющего? Картинка в голове Али сложилась, как детский пазл. Верно, вчера Бертуччо и Гайде привели безутешно рыдающего нубийца куда-то, кажется, во флигель, и даже напоили успокаивающим травяным отваром. Получается, это его покои. Как-то скромно для самого влиятельного среди управляющих Европы… Али благодарно вздохнул и откинулся обратно на постель. Всё же, стойкая заботливость Бертуччо могла поспорить лишь с предупредительностью матери. Он даже не ночевал у себя в спальне, а предпочел диван в гостиной, как видно, а под утро, отправившись по делам хозяина, не забыл о своем умирающем от тоски товарище. Корсиканец так предан графу, что готов нянчиться и с его любимым питомцем? Или же это приказ самого Монте-Кристо? Невольнику было все равно. Потянулись странные пустые дни. Али больше не чувствовал боли, казалось, он не чувствовал ничего. Завеса отрешения усыпила его чувства, ровно как и нежная благосклонность Гайде и заботы Бертуччо. По тому, как она успокаивала раздавленного горем нубийца в саду, было заметно, как много у них общего. Если с ней граф оказался связан душевной привязанностью с табу на вожделение, то с Али — наоборот. И оба чувствовали себя рядом с ним глубоко несчастными. Стараниями своей невольницы Монте-Кристо быстро пошел на поправку. Она сама меняла ему повязки, читала вслух сказки, пока Али, самовольно вернувшийся к своим плебейским обязанностям, выбивал тяжелые ковры, выгуливал лошадей и таскал огромные кухонные кастрюли. Бывало, помогал Бертуччо с повседневными задачами. В результате он не заметил, когда хозяин вновь начал выходить в свет. В сущности, Али жил работой, от заката до рассвета загоняя себя до полуобморочного состояния. Граф не смел или же не хотел более иметь с ним ничего общего, и некогда любимый им массажист оказался полностью предоставлен сам себе. Бертуччо или попросту Джо, как его уже привык про себя называть Али, оказался человеком не только заботливым и дипломатичным, но и весьма увлеченным своей работой. Из чистого любопытства нубиец принялся ходить с ним на деловые встречи, и каждый раз давался диву, как тот виртуозно парировал колкие выпады финансистов, игнорировал откровенное хамство и договаривался о партнерстве на выгодных условиях с самыми отъявленными спорщиками. Всегда безупречно вежливый, с идеальной осанкой, одетый с иголочки, Бертуччо производил на людей громадное впечатление, как и его хозяин. Пару раз Али слышал, как его пытались переманить к себе другие вельможи, предлагая заоблачные суммы в качестве жалования, но удостаивались лишь тактичного безоговорочного отказа. Сложно сказать, в какой именно момент они сдружились. Просто однажды Али проснулся и понял, что первый человек, о котором он думает с утра — элегантный управляющий. С ним хотелось молчать вечность и смотреть за смуглой рукой, без спешки перебирающей важные документы. Пожалуй, то же самое было справедливо и в обратную сторону. В свободное время Джо с удовольствием читал для Али на итальянском, учил его выращивать цветы и составлять громадные сметы, графики и календари. Вечерами укрывал колким шерстяным одеялом, если заставал нубийца уснувшим в кресле в одной из гостиных. Так и случилось этим холодным осенним вечером. Нубиец украдкой присел передохнуть в огромной кофейной зале, куда хозяин заходил крайне редко — она предназначалась для масштабных приемов. И хоть температура во дворце держалась стабильно комфортной, графу ничего не стоило провести дорогостоящее новомодное отопление с множеством труб, Али все же разжег камин. Ему нравился мягкий треск и завораживающее дыхание природной стихии, пойманной за чугунную решетку. Расширяющимися от удовольствия глазами он все всматривался и всматривался в огонь, будто бы ощущая, как он начинает бежать по венам, струится ласковым теплом по всему телу. Хватило всего несколько минут, чтобы утомленный работой невольник провалился в сон. Проснулся он от хлопка двери и громких легко узнаваемых шагов. Обычно граф ходил бесшумно, как кот, в мягких замшевых туфлях. Но это обычно. Когда же вельможа злился, он хлопал дверями, ходил стремительно и нервно, мог греметь посудой и даже в сердцах запустить расческой или какой другой туалетной принадлежностью в стену. Слушая, как Монте-Кристо расхаживает в соседней комнате (кажется, с той стороны — читальный зал), Али невольно улыбнулся и еще вальяжнее развалился на диване под теплым одеялом. Наверняка, граф сейчас по сто раз запускает руки в волосы, пушит их длинное кудрявое великолепие у корней, затем с раздражением листает первые попавшиеся на глаза книги. Отбрасывает. Да, так и есть. А сейчас примется стучать ногтями по спинке стула… Али снова начал было засыпать, убаюканный приятными мыслями о том, что на всем белом свете только он один знает графа, как вдруг в читальном зале появилось новое действующее лицо. — Ваше сиятельство, слушаю вас. — А, Бертуччо, — от стальной небрежности в этом голосе нубийца прошиб холодный пот, — Потрудись объяснить мне одну вещь, друг мой. Али готов был поклясться, что слышит, как корсиканец сглотнул на последних словах. Если граф так обращался к кому-либо, это сулило огромные проблемы. — Да, Ваше сиятельство. — Откуда всему дому стали известны день и месяц моего рождения? Секунд десять стояла тишина, затем раздался спокойный голос управляющего: — Вероятно, я сказал об этом вашему камердинеру на днях. — Зачем? — вкрадчиво, до ужаса вкрадчиво. — Я подумал, что ваше ближайшее окружение… Что все ваши приближенные должны знать. — Так зачем? — Я хотел подготовить для Вашего сиятельства подарок и дать такую возможность всем вашим приближенным. Али мысленно завопил. Каким нужно быть идиотом, чтобы решить, что человек, живущий по строгому расписанию и страдающий от приступов тревожности при малейшем его сдвиге любит сюрпризы?! — Бертуччо, вы идиот? — нубиец кивнул, соглашаясь, — Вы разболтали прислуге личную информацию обо мне, чтобы что? Чтобы они могли в любой момент окончания этого чертового октября просто взять и поставить меня в неловкое положение, вручив бесполезную дребедень посреди коридора? Нубийцу свело живот от смеха, который он пытался удержать. В ядовитой отповеди графа звучал такой неподдельный ужас перед искренними чувствами людей к нему и их проявлением, что это, пожалуй, даже доводило до слез умиления. За управляющего Али не боялся, он был уверен, что тому ничего не будет, граф очень высоко ценил его. Ну постыдится минут десять, ничего страшного. Но тут разговор принял неожиданный оборот: — Позвольте полюбопытствовать, какую еще информацию обо мне вы можете просто так взять и рассказать всей округе? — Клянусь, Ваше сиятельство, я преследовал самые благие… — Благими намерениями, сеньор Бертуччо, вымощена дорога вон из моего дома. Вы не потрудились подумать, как я отнесусь к вашей благодетельности? Как я должен себя вести под градом многозначительных взглядов нескольких десятков мало знакомых мне людей? — Эти взгляды лишь выражают глубокую признательность Вашему сиятельству и искреннее желание порадовать вас. Граф усмехнулся громко и холодно. Али вздрогнул от горького: — Откуда ты знаешь? Что ты вообще знаешь о том, как люди относятся ко мне, к тебе, друг к другу? Если ты боишься признаться самому себе в том, как сильно и давно ты… — Ваше сиятельство, остановитесь! Еще пару секунд тишины и, судя по звукам, Монте-Кристо опустился на стул, после чего спокойно произнес: — Прости, Джо, это меня не касается, ты прав. Оставим этот разговор. И все же, думаю, я не смогу тебе доверять так, как прежде. — Не лишайте меня этой чести, я клянусь, этого больше не повторится. Я хотел лишь отвлечь вас, оживить… Граф искренне рассмеялся: — Кого? Меня? Нельзя оживить то, что никогда не было живым, господин управляющий. И Бертуччо сконфуженно закончил: — … Обстановку в особняке. Вероятно, они с минуту молча смотрели друг другу в глаза, ибо затаившийся нубиец не мог уловить ни единого шороха. — Что ты хотел мне подарить? Али разочарованно нахмурился. Да уж, порка оказалась недолгой, как он и предполагал. Дверь скрипнула, шаги удалились по коридору. Корсиканец отправился за подарком? Али с любопытством подкрался поближе к смежной двери, завернувшись в одеяло, как в кокон. Он хотел было подглядеть в замочную скважину, но ключ оказался в замке и ему осталось лишь обиженно выпятить нижнюю губу. Шаги вернулись. Дверь на этот раз почти бесшумно впустила Бертуччо обратно. Несколько секунд был слышен лишь шелест оберточной бумаги и коробки, от чего Али чуть не сгорел заживо от любопытства, но тихое: — Спасибо, — заставило его оцепенеть. Что там?! Признание в любви в стихах? Новое издание Платона? Шелковый платок? Перстень? Что, ну что?! Почему такая честная реакция? — Я виноват, Ваше сиятельство, мне стоило самому сделать вам подарок, не распространяясь об этом. — В вашем голосе совсем не слышно вины, сеньор Бертуччо, — насмешливый тон подсказал Али, что гроза миновала, подарок явно пришелся по вкусу капризному сиятельству. И все же ледяное: — Если подобное повторится, отправишься на все четыре стороны. В разных экипажах. Ступай, исправь свою ошибку, — заставило напрячься. Граф не шутил, он спокойно мог приказать четвертовать кого угодно, хоть и почти никогда не делал этого. Все же, многочисленная морская братия слушалась его беспрекословно. — Я всегда буду служить Вашему сиятельству. Меньше всего на свете Али ожидал, что после разговора с Монте-Кристо Бертуччо зайдет к нему, и не успел ничего предпринять. Джо вошел и, быстро подойдя к дивану, заглянул прямо в глаза притаившегося нубийца. Хотел проверить, спит тот или нет? Руки, которыми он оперся о дерево изящной спинки, дрожали, в глазах застыла сложная эмоция. Повинуясь интуиции, Али сочувственно сжал его тонкие пальцы в своих огромных ладонях. С графом воистину сложно иметь дело, он знал это, как никто другой. Корсиканец поспешно опустил глаза и осторожно высвободился, после чего, не сказав ни слова, вышел. Али так и уснул на диване, мучаясь чередой вопросов. В чем Бертуччо не может признаться себе? И что же он подарил графу? Нубийцу, понятно, пришлось смириться с невозможностью даже думать о подарке своему хозяину. Раз уж он так плохо настроен, не стоит ухудшать ситуацию… Иногда, глядя на опущенную голову трудящегося над очередным любимым растением Джованни, Али с тоской думал, как же граф несправедлив к бедняге, ведь упреки сыпятся всегда на эту покорно все сносящую голову. Иногда же бесился от зависти, стоило ему услышать смех хозяина. Над Бертуччо Монте-Кристо потешался с обидной периодичностью, но без злобы. Корсиканцу не хватало гибкости, он мыслил слишком прямо и просто, зачастую не замечая полутонов и подтекстов, которыми так любил играть граф. Или же он нарочно позволял подшучивать над собой? За всеми этими событиями, зима наступила неожиданно, как это обычно бывает, если не хочется отпускать теплую осень. Али с удивлением заметил, что все рубашки день ото дня становятся ему совсем не впору. Тяжелый физический труд и обильное питание на протяжении месяцев отчуждения привели к ожидаемым результатам — и без того мощные мышцы нубийца теперь наводили на прислугу почти благоговейный трепет. Пришлось идти к портному графа за новой одеждой. Утонченный Стефано, модельер Его сиятельства, без лишних слов впустил огромного чернокожего посетителя в свою мастерскую. Правда, в ней же почему-то оказался Джованни Бертуччо. Вновь отчего-то слегка встревоженный. Бокалы вина, закуски… Понимающе усмехнувшись, Али одним жестом дал понять, что ему нужно, и управляющий тихо перевел: — Господин Али пришел за зимними одеждами. — Тогда нужно снять мерки, — Стефано старался говорить безмятежно, но нубиец беспощадно всматривался в пунцового, слегка нетрезвого Бертуччо, что не способствовало снижению витающего в воздухе напряжения. Модельер позвонил в колокольчик, дабы призвать своих подмастерьев, но, не дождавшись, с ворчанием отправился на поиски. Управляющий и слуга остались одни. Полный насмешки взгляд нубийца жег, хуже клейма. Он презирал каждую мелочь этой сцены: полурасстегнутый халат, бутылёк с маслом, всклокоченные жесткие пряди корсиканца. Кто бы мог подумать! Интересно, Джо снизу или сверху?.. Интересно, они успели?.. Интересно… — Прошу тебя, — спокойный бархатный голос Бертуччо дрогнул, — Прошу тебя, никому не говори. И не смотри на меня, как на предателя. Я имею право на личную жизнь. Али не собирался говорить. Он собирался гипнотизировать припухшие от поцелуев губы корсиканца целую вечность. Красивые, должно быть, приятные на вкус, раз их так зацеловали… Это с какого черта?! Резко выдохнув, нубиец бесконтрольно метнулся к двери. Шайтан его раздери, да что за безумие! У Али давно никого не было, и это стоило ему, сластолюбцу, неимоверных сил. Возбуждение сжимало в тисках, путало мысли. Отчего то вдруг четко представилось, как Джо со всей присущей ему твердой нежностью берет модельера прямо там, на полу или в кресле… Да тоже хорош, нашел с кем спать! С тщедушным визгливым Стефано?! Вот уж чья задница никогда не… Мелкий, излишне манерный, с раздражающими тянущимися нугой интонациями, как же бесит! Али подскользнулся на мраморных ступенях крыльца и с криком едва не угодил под колеса подъехавшей кареты. Боль от удара ослепила, заставив глотать ртом воздух, голова отяжелела. Крови нет? Кажется, нет… Не успел нубиец приподняться, дабы хорошенько ощупать себя, как свет луны загородила гигантская птица, и, взмахнув крыльями, вдруг склонилась совсем низко. От птицы пахло виски и духами графа Монте-Кристо. Очевидно, птица была сильно пьяна, ибо жарко дышала нубийцу в лицо и вопрошала в третий раз: — Ты цел? Точно? Голова не кружится? Помнишь синюю вспышку? Али всматривался в обжигающую темень глаз, в бледное лицо, чудом сохраняющее рассудительный и серьезный вид, и не понимал своих чувств. Хозяин по-прежнему сводил его с ума, но теперь как-то иначе… И что за синяя вспышка? Заметив странный взгляд своего раба, граф вдруг прикусил губу и плавно поднялся. Да, кажется, он пьян. Снова? Да почему в Европе так любят пить? Али хотел было встать следом, но хозяин удержал его одной рукой, не глядя, и что-то быстро сказал своему камердинеру. Тот кивнул и спустя пару минут нубийца уже несли на тех же носилках, что и графа после стычки в порту. Прохладная ладонь с затаенной нежностью коснулась темного лба, но большего допустить было нельзя. Монте-Кристо, вероятно, колебался, а потому нубийца сначала понесли в его спальню, но, вовремя опомнившись, вельможа изменил приказ. Так они с Али остались наедине в рабочем кабинете. Слуги осторожно опустили свою ношу на кожаный диван и исчезли в полумраке коридора. У Али все же немного болела голова, а потому он просто лежал с закрытыми глазами. За полыхающим алым сумраком сомкнутых век слышалось нетрезвое шуршание с недовольным шипением. Представив себе, как изрядно пьяный граф выпутывается из неудобных одежд, нубиец ухмыльнулся. Выдержка, благодаря которой он не открыл глаз и не взглянул на обнаженного хозяина, наполнила его израненное сердце гордостью. Еще некоторое время слышался плеск воды, и, наконец, возня прекратилась. Диван прогнулся под весом присевшего на него вельможи и нубийца обдало прохладой. Вероятно, граф ополоснулся холодной водой, дабы немного протрезветь. Ледяные пальцы принялись приятно массировать виски: — В ушах звенит? Пробное отрицательное покачивание головы. Кажется, даже перестала кружиться. — Когда ударился, видел белую или голубоватую вспышку? Еще раз: нет, ничего такого. А что? Вопросительный взгляд. Черт, нельзя было открывать глаза! Граф склонился над ним, всклокоченный, чуть влажный, расхристанный, в халате на домашнюю белую сорочку. Одет, даже прилично, только голые колени… Длинных и сильных, как у газели, ног. Али буднично положил руку чуть выше колена и погладил. Отчего-то вышло вальяжно, по-хозяйски. Монте-Кристо вздрогнул всем телом и глухо объяснил: — Не было бы серьезного ушиба или сотрясения, знаешь ведь, это опасно. Лаская теплеющую кожу бедра своего насмерть перепуганного хозяина, поклялся себе, что этой ночью дойдет до конца. За закушенной губой, за дрожью и напряжением графа безошибочно угадывалось вожделение. Али безжалостно двинулся дальше, вверх, заставляя полы халата разойтись. Монте-Кристо рефлекторно дернулся, порываясь встать, но нубиец свободной рукой удержал хозяина, взяв за плечо и заставив нависнуть над собой и упереться руками в подушку по обеим сторонам от своей чудом уцелевшей головы. Али продолжал свои манипуляции, становившиеся все бесстыднее, ведь ко вздохам зажмурившегося от наслаждения графа добавился влажный звук растираемой по стволу смазки. Нубиец точно знал, что может довести своего хозяина до потери самоконтроля всего лишь несколькими прикосновениями. Эта жемчужная кожа стыла без ласки, прикрытая плотными тканями, она была особенно уязвима. Холодная, исстрадавшаяся по любви и свободе. Она легко покрывалась мурашками, легко краснела от малейшего вторжения, и красиво, чуть грустно сияла после очередного травяного бальзама. Этой ночью Али принял решение извести ее до синяков и ссадин, до страшных кровоподтеков. Из глубин светлой, мягкой души нубийца неожиданно забурлило что-то грозное и нельзя было предугадать, чем все это кончится. В высшей точке руки надломились, вельможа со вздохом неловко повалился на широкую темную грудь и замер, чуть дрожа. Али хладнокровно убрал руку, чувствуя, как слезы хозяина щекочут ему шею. Или это темные вихры волос? Граф что-то тихо шептал себе под нос, как делал всегда, в минуты сильнейшего эмоционального напряжения, но нубийцу неожиданно стало плевать. Пусть ноет, ему-то что? Он со знанием дела задрал подол халата и обеими руками сжал сочную твердую мякоть ягодиц. Вельможа напрягся, но не более. Он прятал лицо на груди любовника, которому была видна только его копна иссиня-черных в свете полной луны волос. Про себя Али подумал, что уж лучше бы ему отдаться смирно, иначе быть беде, и без лишних церемоний грубо, сразу двумя пальцами огладил вход. И смягчившись, чуть нежнее скользнул вверх и вниз по упоительно желанной ложбинке. Будто уловив мысли Али, граф ни словом, ни жестом не дал понять, что ему не нравится. Он просто лежал тяжелым грузом и пытался выровнять дыхание, то и дело срывающееся в серию рваных вдохов. Хотя, на тонких вибрациях Али чувствовал его страх, горечь от учиненного насилия и… вину. Нубиец знал, что если продолжит дальше, то это будет изнасилование, мстительное и похотливое изнасилование того, кто запретил себе любить, полюбил, ранил и оттолкнул, и теперь ненавидит себя за это. Кто причинил столько боли, выпил столько крови… И думает искупить это, отдавшись на волю похоти? Что ж, почему бы и нет? Рыкнув, Али сбросил с себя хозяина и встал. Граф молча откинулся на темной коже дивана. Он по-прежнему тяжело дышал и старался не смотреть на чернокожего невольника, от дурманящего запаха его удовых духов стало нечем дышать. Он просто… ждал? Уму непостижимо! Чтобы этот властный человек вдруг оказался совершенно неспособным к тому, чтобы сделать первый шаг! Безумно хотелось зажечь свечи, посмотреть, как блестят эти обычно холодные глаза, как пот струится по груди, как призывно раздвинуты длинные ноги, а меж них… От одной мысли о предстоящей близости затошнило. Он должен! За всю ту боль, за все унижения! Проучить, овладеть, отомстить! Вдруг в сознании раздался тихий голос Джованни: — Мне кажется, ты умеешь наслаждаться жизнью, как никто другой, Али. Я так завидую тебе, если бы ты только знал… Наслаждаться жизнью? Разве же насилие над тем, кого так любил, может доставить наслаждение? Кожа дивана скрипнула. Монте-Кристо осторожно сел, запахивая роскошный халат. Гордо выпрямился. Али всмотрелся в его по-прежнему прекрасное лицо, но не почувствовал ничего, кроме безграничной усталости. Граф криво усмехнулся: — Мне стоило бы обрадоваться тому, что ты разлюбил меня. И все же это… больно. И пришла нежность. Трепетная, возвышенная, та нежность, что одна душа испытывает к другой. Али встал на колени и спокойно коснулся скрещенных на коленях рук. Граф в ответ погладил его по щеке. С минуту нубиец вдыхал терпкий аромат родного человека, быть с которым ему больше не мешала похоть. Он не разлюбил, нет. Он наконец-то понял, что значит любить иначе. — Ступай, — мягкий голос хозяина, такой теплый и любящий, — Мы с тобой больше никогда не расстанемся, обещаю. От графа Али вышел, все еще шатаясь от эмоционального напряжения. Чувство освобождения распирало грудь, но малознакомый импульс волок по коридорам, сдирая кожу ночной прохладой. Кровь, ставшая густой, как плавленный мармелад, глухо и больно стучала в висках. Ноги сами принесли его туда, где всегда было хорошо и безопасно. Туда, где пахло вишневыми деревьями и белыми цветами. Стук в дверь вышел излишне резким. Какое-то время никто не торопился открывать, и нубиец продолжал отчаянно стучать, дрожа от волнения и ночного холода. Минута, две, три, пять. Неужели, неужели он остался у… Наконец, ручка медленно повернулась и вот, перед уже продрогшим насквозь невольником выросла знакомая фигура в домашней рубашке и брюках. — Али? Ты в порядке? Я слышал, ты… Не теряя больше времени, Али привлек управляющего к себе. Тот от потрясения забился было в попытках вырваться, но сила темных рук была несопоставима с протестами корсиканца. Такой хрупкий, но такой стойкий. Нубиец зарылся носом в темные волосы, шумно вдохнул, ощущая, как Джо расслабляется в его объятиях. Жизненно необходимо было коснуться кожи и Али мягко прильнул губами к тут же запрокинувшейся шее, еще нежнее прижимая дорогого друга к себе. Бертуччо сумасшедшими глазами уставился в потолок и вдруг рванулся прочь. Хоть нубиец и был выше корсиканца на полторы головы и шире раза в два, но последний все же был мужчиной и целовать себя вот так просто посреди ночи в дверях позволять не собирался. — Послушай, нет, — Али недовольно нахмурился, — Я не… такой. То есть, да, я именно такой, я страшный грешник и гореть мне до конца веков в огне стыда и раскаяния, но нет. Это только мое наказание. Ты любишь Его сиятельство, ко мне же… Я не знаю, жалость ли это после разоблачения моей слабости к тебе графом или попытка заглушить боль от разлуки с графом же, но… Бертуччо выпрямился, высоко вскинув голову. В его всегда спокойных и добрых глазах сверкнула молния оскорбленной гордости: — Но мне не нужны подачки с барского стола. Я всю жизнь скрывался. Терпел издевательства, унижения, я правда пытался измениться. Ничего не вышло. Да, может я ничтожен, скорее всего, это так. Мне не сравниться с блеском Его сиятельства, а моей боли никогда не встать рядом с его страданиями, — на этих словах нубиец не сдержал порыва невесомо провести пальцами по острой скуле. Джо не отстранился и тихо закончил, — Ты жалеешь меня, у тебя доброе сердце, но не нужно, не заставляй себя. Твои любовь и нежность нужны в другом месте. Следом за рукой щеки коснулись и темные губы. Бертуччо крупно вздрогнул и зажмурился, как ребенок. Али целовал дрожащие ресницы, нахмуренные брови, гладко выбритый подбородок, всё, до чего мог дотянуться, пока его руки распускали пояс узких брюк, гладили между ног сквозь ткань. — Что будет, если я… Если я лягу с тобой? — тихий шепот остановил разошедшегося было нубийца, — Ты просто хочешь развлечься со мной, верно? А затем вернуться в постель графа? Али молниеносно отстранился и гневно уставился на того, чья улыбка была поводом просыпаться каждое утро последние несколько месяцев. Джованни не отличался бесстыдством, а потому, сказав такое, да еще и увидев непосредственную реакцию, раскрасневшийся и смущенный, он спрятал лицо на груди нубийца и прерывисто вздохнул. Его нежно обняли в ответ и звонко чмокнули в висок. — Этого не может быть… Не может быть. Али закрыл дверь и осторожно прошел вглубь покоев, не выпуская своего недоверчивого управляющего из рук. До утра выходить на улицу опасно для жизни, ведь ему все еще нужна зимняя одежда… И увольнительная на имя Стефано Манчини.