Flamma Lunae

      

      

— Я полагаю, что есть некая сила, некое невидимое злонамеренное присутствие чего–то, что постоянно вокруг нас, каждый день. И оно определяет время смерти каждого из нас. Мы называем это нечто Дьяволом. Но лично я не стал бы применять религиозные термины. Я предпочитаю называть это «сама смерть».

— Значит, всех нас окружает смерть?

— Именно так. Каждый день, в любом месте, постоянно.

— Значит, каждую секунду мы все должны готовиться к возможной смерти?

— Именно это я и хочу сказать. Ибо в конце концов никому не избежать смерти. И, быть может, сегодня ваш черед умереть.

«Пункт Назначения», 2003

                    С утра в выходной Джоанне Риверс не смел звонить никто. Вот вообще никто. Ни одна живая душа.        Все те, кому казалось, будто они её знали, полагали, что по утрам в выходные та отсыпалась, ибо свято верили, что такая, как она, всю ночь накануне просто обязана была развлекаться — ведь незамужним тридцатилетним девушкам, не обременённым детьми, положено развлекаться, когда выдаётся возможность. Даже смешно. Те же, кто на самом деле знал ее — а таких, надо сказать, было немного, ведь чтобы пересчитать хватило бы и пальцев одной руки — были уверены, что та опять всю ночь ухаживала за своей больной бабушкой. И те, и другие были неправы, конечно же, хотя осуждать их за это было глупо, тем более, если последние и были неправы, то лишь отчасти.        А телефон все надрывался, настойчиво пытаясь разбудить девушку, что вчера так и не дошла до кровати, уснув прямо за столом с распахнутым ноутбуком. И, честно говоря, сначала Риверс вообще не хотелось отвечать на звонок. По её скромному мнению, никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером. Выждав пока телефон прозвонит пять раз, словно бы проверяя настойчивость будущего собеседника, Джоанна все же ответила на звонок.              — Здравствуйте! — вещал бодрый женский, явно подкованный в ораторском искусстве, голос. — Это стоматологическая клиника «Веста»! У вас есть уникальная возможность проверить…        Как и следовало ожидать. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. А ещё говорят, что утро понедельника обычно тяжёлое, но на поверку утро субботы не сильно от него отличалось. Джоанна даже дослушивать не стала — ей совершенно не сдались уникальные возможности что-то там проверить в стоматологической клинике: благо, хоть с зубами проблем не было.        Джоанна Риверс всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «всегда». Ведь даже в детстве не особо понимала, что такое «вера в Бога», но это совершенно не мешало ей каждое утро по воскресеньям ходить в церковь с матерью — иногда к ним присоединялся отец, однако подобное случалось настолько редко, что хватит пальцев одной руки, чтобы подсчитать все те «разы». Также, это не стало препятствием к тому, чтобы молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты девочка относилась ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевала попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, ни появлялось. Вот так девочка со всей этой своей острозаточенной приземленностью и выросла. К чему это?.. Точно. Джоанна в Бога не верила, но при этом считала, что вот для таких вот «рекламщиков» есть отдельный котёл где-то так в несуществующем аду.        Девушка, протяжно и сладко зевнув, посмотрела на часы на экране мобильного — было двенадцать часов утра. Поздновато, обычно она просыпалась раньше: видимо, удалось немного расслабиться из-за того, что бабушка находилась сейчас не дома, а в больнице… это само собой привело к тому, что свободного времени стало больше, как и тех крох спокойствия, которые обычно наскребались с трудом, ведь за бабушкой сейчас не нужно было присматривать круглосуточно, лишь привозить необходимое в приёмные часы. Поздновато — да. Но лично Джоанне, смотревшей всю ночь аниме по своей любимой манге «One Piece», собственное внезапное пробуждение от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, хотя о том, что убила на аниме целую ночь, не жалела. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Джоанна с удовольствием сейчас сама бы добровольно отдалась на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда девушка и направилась, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулась до конца.        А ведь раньше все было как-то иначе…        Помнила, как в детстве мама прямо из форточки кричала, казалось бы, на всю вселенную: «Пора домой!». И Джоанна уже тогда знала, что это «пора домой» было почти кодовым словом, которое означало, что на кухне уже стоит тарелка с пресным пюре, куриными котлетами на пару и кисель с плёночкой сверху — от одного воспоминания об этом к горлу подкатывала тошнота! — а ещё банан на десерт… бананы особенно не нравились, до сих пор жалела, что за годы на них так и не выработалась стойкая аллергия! Все — исключительно нежирное, несолёное, диетическое, приготовленное точно по брошюре русского врача А.Червонского «Стол #5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».        Да, Джоанна Риверс страдала этими чертовыми заболеваниями и некоторыми другими, начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в нескольких толстенных карточках из детской больницы. Для сравнения: у бывшего одноклассника Джейка Смитсона такая карточка была лишь одна — тощая, как Роза из параллельного — и самая примечательная запись, которая в ней красовалась — «ОРЗ», случившееся лишь однажды в пятом классе.        Хотя, наверное, ничего в толстенных карточках удивительного не было. Все-таки Джоанна родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, почти не было, врачи твердили про один единственный процент того, что её лёгкие раскроются, а сердце будет биться — даже отец не верил, заявив, что мол: «ничего страшного, ещё одного заделаем, если с этим не получится». Но совсем ещё юная, едва родившаяся, Джоанна боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать была ей рада, а вот отец хотел здорового и крепкого сына, который будет ходить с ним на охоту с рыбалкой и вырастет настоящим мужиком, что бы это ни значило. Но на свет появилась хрупкая и болезненная девочка, которая едва не родилась мёртвой. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленные родители узнали о том, что родившаяся дочь будет их первым и последним ребёнком, больше мать родить не сможет. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет. За это в награду ей досталась совершенно его неограниченная нелюбовь.        Что значит «быть успешной к тридцати годам»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с учётом всех обстоятельств Риверс никак не могла стать успешной, однако достижений у неё все же хватало.              Кто такая вообще Джоанна Риверс? Внешность самая обычная, хотя ее и можно назвать симпатичной. Самые обычные, не узкие и не пухлые, губы. Да, глаза большие, распахнутые, но цвет тусклый, светло-серый. Кожа светлая, бледная, как олицетворение болезненности. Нос чуть вздернут кверху. Нет, никакого нелепого поросячьего пятачка. Вздернут он был именно что слегка, словно в нелепой попытке по-своему подчеркнуть независимый характер и ослиное упрямство девушки. Чёрного цвета, чуть завивающиеся, волосы были почти всегда распущены и своими кончиками доходили до плеч. Еще эти вечно холодные руки и ноги. Да, внешность не отталкивала, была приятной, но не более. Пожалуй, единственное, что выделялось, так это фигура. Стройная, хрупкая. И все же… она была совершенно обычной, вот и все. Ей самой хватало. И ладно. Но не суть…              Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят восемь миллионов двести шестьдесят пять тысяч двести девять постоянных жителей, и по этому показателю страна занимает девятое место в мире по численности населения. Джоанна Риверс ничем не отличалась от прочих, не выделялась, порою ей казалось, что она и вовсе была лишь одной из цифр из тех шестидесяти миллионов двухсот шестидесяти пяти тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики, что ее вполне устраивало… наверное?        С самого детства она не была из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках. Изгой? Или звезда класса? Скорее, первое, нежели второе: все из-за слабого здоровья.       

      

«— Не трогайте меня!

            

Звонкий крик Риверс прорезал всю площадку перед школой. А сама девочка в это время закрывала голову руками, пытаясь защититься от ударов.

                  

И ведь знала же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричала. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

            

Её грубо толкнули, и девочка упала прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая девочке подняться. А если Джоанна и пыталась, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал её обратно.

            

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолилась Джоанна. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

            

— Знай свое место, убогий, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Джоанну ботинком в грудь.

            

Джоанна понимала, что от неё отстанут, что оставят её в покое, только если она перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который она вцепилась.

            

Джоанна тихо всхлипнула, но не пошевелилась, не встала. И даже не попыталась остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака девочки в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты футбольного матча, совершенно потеряв интерес к Риверс, будто той и не было никогда.

            

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

            

Джоанна почувствовала, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжилась, но не столько от холода, сколько от отвращения к самой себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Джоанна сжала кулаки до побелевших костяшек.

            

За что? За что ей это?..

            

Девочка убрала со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрела вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом её одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. И только Джоанна в луже: одинокая, нелепая, жалкая и никому не нужная.

            

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

            

А нужно ли вставать? Вдруг её место как раз в этой луже?..

            

Но Джоанна все равно встала на колени и принялась вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

            

Джоанна не хотела плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Джоанна каждый раз обещала себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

                    Кто-то сказал бы, что Риверс сама виновата. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же девочка была слишком слабая и хрупкая, чтобы дать отпор даже кому-то одному, не говоря уже о целой толпе — у неё с самого начала не было ни единого шанса. Она ведь уже пробовала, отчаянно пыталась дать отпор в начале, но очень скоро поняла тщетность своих жалких попыток, к тому же, если бы сопротивлялась дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице и взволновать собственную мать, которая и без того пребывала в постоянном беспокойстве.        Попыток вписаться в общество «нормальных людей» не оставила — хотя бы чтобы мать не сильно расстроилась и чтобы отец реже поднимал руку. Действительно, старалась. Наверное, если сейчас встретить её воспитателей из детского сада или начальной школы, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Джоанна всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!» — щеки у девушки до сих пор болели, ведь в те годы её частенько за них с усилением щипали. Однако несмотря на это в школе не блистала, хотя та же математика давалась легко, но ей она нравилась не слишком сильно. Нет, она была отличницей, но без побед в конкурсах и олимпиадах — имелись детки позаметнее. Спортивных достижений тоже за ней не числилось, что особенно расстраивало отца. По началу, правда, все было чуточку лучше в отношениях с отцом, ведь Джоанна профессионально занималась цзяньшу, китайским искусством владения меча, и была в этом весьма талантлива, однако когда из-за ухудшегося состояния здоровья пришлось бросить, отношения с отцом окончательно испортились.        Зайдя в душевую кабину, включила воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали ее с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Джоанна поморщилась и закрыла глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Она могла сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стала этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Иной раз Джоанна надеялась, что у неё все было не так, как запомнилось. А что? С пятого класса читала некоторые биографические книжки. И не могла избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Порою Джоанну почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Риверс запомнила все не так, как было на самом деле.        Были вещи, которые Джоанна помнила в точности. Например, она не любила ездить к бабушке и дедушке по отцу. Её там частенько называли ненормальной, а из игрушек была только бутылочная открывалка с железным котом из мультика «Том и Джерри» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ей вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Сантой Клаусом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Джоанна понимала, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что дочь все понимала, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. С бабушкой и дедушкой по маминой линией ситуация была лучше. Дедушку Гейба Джоанна очень любила, тот был моряком и часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнила, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение поняла лишь со временем. Джоанна четко помнила, что ей было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Джоанна не понимала, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Джоанна до дрожи в пальцах боялась сказать вслух, что хотела бы, чтобы остался дедушка Гейб, но… её никто не спрашивал.        С родителями все сложнее. Мама всегда была рядом с ней. Добрая и немного наивная домохозяйка. Сколько Джоанна себя помнила, она лила слёзы и всю жизнь проводила то рядом с дочерью, то в очередях к кабинетам в больницах и штудировании методичек, то в уходе за своими родителями, то выводя отца из очередного запоя. Джоанна её очень любила — правда-правда. Но стало сложнее, когда для неё она перестала быть человеком, а стала набором диагнозов, с которыми можно вполне жить, однако для собственной матери, казалось, её дочь была почти при смерти, о чем она с удовольствием и взахлёб рассказывала соседям, продавцам в магазинах и всем остальным, кого встречала, получая дозу сочувствия каждый раз. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Джоанна порою даже не знала, что в ее собственной, так что не ей разбираться в чужих, верно? Отец… Джоанна помнила, как писала Санта Клаусу, когда ещё верила в него, чтобы отец чаще бывал дома, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтала, чтобы отец дома вообще не появлялся. Почти забавно даже. Джоанна не помнила, когда конкретно отец начал пить, но зато знала, что всегда была его разочарованием. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что учится недостаточно, что умная, что глупая, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Риверс подчас себя чувствовала дедушкой Гейбом. На одном разочаровании все не закончилось. Где-то после пятого класса оно дополнялось оскорблениями и тумаками. Да, осложнилось все в школе. И ведь она могла отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Джоанна знала по себе. Мать пыталась защитить её от отца, но вмешивалась почему-то всегда с опозданием, которого хватало, чтобы отец уже успел закончить, выпустив пар.        Конечно, ещё оставалась робкая и глупая надежда, что все эти воспоминания выдуманные и ненастоящие. Верить во все получалось все сложнее, но Джоанна долгое время продолжала цепляться за это.        Немного приободрившись, вылезла из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулась, как это делают кошки. Взяв полотенце, она вытерлась насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самой себя…        Честно? Джоанна почему-то верила, что с переездом и поступлением в институт все изменится, причём, само собой. Типа «новая жизнь» или что-то вроде.        В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит закончить школу и поступить в университет, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.         Действительность Джоанны не была серой. Да, все так. Её действительность была бесцветной и совершенно диетической — оставалось лишь давиться, отчаянно пытаясь проглотить.        Джоанна хотела поступить на мультипликатора, чтобы нарисовать свою мангу — утопически. Рисовать она, действительно, любила. Мама в детстве отдала её в художку больше для общего развития, после того как с пианино не сложилось. И вот там выяснилось, что у девочки талант. Джоанна же действительно влюбилась во все это: как ложатся штрихи, как белый холст наполняется цветом, в запах красок. Естественно, что по окончанию школы ей хотелось и дальше заниматься именно этим. И она даже сказала об этом, а потом долго пряталась от отца под кроватью, чихая от пыли, пока мужчина пытался поймать её за лодыжку, чтобы «выбить дурь» из головы. Итог? Джоанна поступила на бухгалтера, благодаря тому, что ректором вуза был армейский друг отца, забыв о рисовании так же, как и фехтовании когда-то.        Переезд был неожиданным, но желанным, по крайней мере, в начале, ведь Джоанна надеялась на новую жизнь. Но… Видимо, даже собственной матери надоела слабость и болезненность дочери, особенно после того, как они с отцом усыновили маленького здорового мальчика из детского дома. Так Риверс и оказалась сослана к бабушке, как нечто ненужное, хотя официальная причина и звучала иначе — родители все объясняли тем, что дом бабушки находился близко к университету, да и за самой бабушкой, что утратила возможность ходить и болела альцгеймером, нуждалась в круглосуточном уходе, в Джоанна уже как раз взрослая, ответственная… почему бы и нет?        Дни новой жизни Джо проходили крайне упорядоченно, почти по расписанию. Раннее пробуждение, душ, таблетки, потом следовало накормить бабушку, обтереть её, попутно сменив памперсы, помочь принять таблетки, обработать места, где возможны были пролежни, накормить, после диетически позавтракать и, дождавшись прихода самостоятельно нанятой нянечки, уйти в университет на занятия. Там, как правило, ничего особенного не случается. Потом возвращение домой, необходимые бабушке процедуры, кормёжка, снова смена подгузника, купание, таблетки, укладывание спать в подготовленную постели и только потом подготовка домашнего задания. Отбой в одиннадцать, хотя иногда Джоанна задерживалась за чтением манги или просмотром аниме. Единственными отдушинами стали: аниме и манга, отвлекающие от действительности. Его обычная ничем непримечательная жизнь с глубоко проникнувшей в неё диетичностью.        Так что, не изменилось ровным счётом ничего. Ну, кроме разве что для матери Джоанна перестала существовать, жила с бабушкой, за которой и присматривала, выслушивая её оскорбления и прочее неприятное бормотание, рождённые болезнью. Сама учёба, к слову, шла средне: расчёты все так же давались легко, но Джоанне не нравилось и от того сосредоточиться не получалось. Но не бросила, а продолжала пытаться учиться. А все почему? Джоанна прекрасно была знакома со словом «долг» и ей мать с отцом уже сотню раз повторили, что выучиться на бухгалтера будет правильно, ведь так она сможет помочь отцу с его бизнесом, который был едва жив из-за его алкоголизма. Риверс отчаянно старалась не ощущать этой тяжести обязательств, принять свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Вот только с каждым днём получалось все труднее.        Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Будто ей плевать, перегорела. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Джоанна не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Джо?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Аниме и манга стали отдушиной — да. Особенно манга «One Piece». По крайней мере, именно с ней не чувствовалась окружающая зияющая пустота, точнее, не ощущалась со столь зудящей чёткостью.        В этом не было ничего удивительного, наверное. В конце концов, всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством, приключениями. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет чудовища, а в лесах нимфы и эльфы соседствуют со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу? Джоанна всегда любила мангу, книги, истории, способные оторвать от реальности, от серой действительности, пропитанной пробками, вечным подсчетом времени и вкусом остывшего, отдающего неприятной горечью, кофе. Она действительно любила бесчисленные миры, созданные чужими руками и фантазией, сбегая туда всякий раз, когда была такая возможность — появлялась та не часто, ведь почти круглосуточный уход за бабушкой и учёба забирали практически все время. Лишь недавно, когда бабушку забрали в больницу на плановое обследование, стало чуточку легче.        …не выдержав, накинула на плечи полотенце, скрывая себя и застарелые шрамы, которые, оставленные её отцом, были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла её действительность.              Готова к выходу, к слову, Джоанна была уже минут через тридцать. Белая рубашка с длинными рукавами застегнута почти под горло. Черные классические брюки. Укороченный черный пиджак. Сумка почтальонка. Если бы одела что-то поудобнее и попроще, бабушка опять бы закатила скандал, что делать любила, а после скандала у неё бы обязательно прыгнуло давление и так далее.        Однако… выходить почему-то не спешила.              И ведь понимала, что надо. В конце концов, не на прогулку собралась, а принести необходимые для бабушки газеты, журналы, а ещё нужно было заглянуть к врачу, чтобы узнать о результатах анализов и о планах касательно дальнейшего лечения. Все это важно и давно является частью жизни Джоанны. Вот только… внутри что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Риверс.              Джоанна поправила в очередной раз рубашку, одернула пиджак, чтобы не топорщился на спине. Но все равно не спешила выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не выходить из дома.                    — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.              И…              Подхватив пакет со всем нужным направилась к выходу, ведь время поджимало — можно было и на приёмные часы опоздать, что ни к чему хорошему точно не приведёт. А что до предчувствий… Джоанна в них никогда особо не верила, так что не стоило и начинать, верно?              

***

                    Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». Не зря же у жителей Илинга, пригорода на западе Лондона, где и проживала Джоанна, есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность, которая уже стала исторической достопримечательностью «Туманного Альбиона».              Джоанна любила историю, да и читать, изучать новое тоже, всё же в школьные годы была отличницей, что изжить не так уж и просто. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Джоанне это нравилось.              Но сегодня с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Лондоне, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.              А казалось бы… на календаре был конец лета, но погода не радовала напоследок теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лондон, подобно паутине, примерного с двадцатого числа. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот пальто, в которое Джоанна невольно запахнулась посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды. Она продолжала идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.              Красный свет светофора должен был затормозить, дать небольшую передышку. Но Джоанна его проигнорировала, рванув прямо на дорогу, надеясь, что сможет быстро проскочить, а это позволит выиграть хоть немного времени — если повезёт, то даже не опоздает и попадёт-таки в приёмные часы.              Протяжный гудок. Пронзительный визг шин.              Джоанна вздрогнула и замерла прямо на дороге. Нет, не так. Не замерла. Она буквально оцепенела. Спина выпрямилась так, словно позвоночник залили цементом от основания и до самого конца — потребовалась секунда, чтобы тот внутри затвердел так, что Риверс и двинуться больше не могла.              За этот короткий миг странной невесомости и собственного бессилия, Джоанна успевает пожалеть, что выбрал именно это время, что не переждала непогоду, что позволила себе побежать на красный, что вообще уже который год жил в Илинге, что вся жизнь скрутилась вокруг бабушки, от которой в ответ на заботу и посвящённую ей жизнь слышала лишь оскорбления да упреки — сожалений было так много, что они забили глотку, лёгкие. Но есть ли смысл во всех этих сожалениях, если они разбиваются вдребезги из-за резкой боли, пронзившей колени от силы удара, а за ними и все тело, которое будто бы встряхнули до основания. Из-за оглушающего гудка машины и слепящего света фар? Казалось, только в них и был смысл в такой момент. Вот только сочащаяся своей отчаянной неотвратимостью действительность была ярче, острее.                    — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успела… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.              Кровь?..              Все обрывается резко. Сменяется чернотой, перешедшей сразу на смену вспышки слепящего света, которая лишает дыхания, засасывает с чудовищной силой в леденящий душу и тело водоворот…                    

__________________________________________

                    Илинг, хоть и маленький сам по себе, но был частью Лондона, считаясь пригородом, и напоминал собою живой организм или даже несколько организмов, сплетенных в единое гротескное тело. «Кровь» без устали циркулировала по сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.              Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же выходной, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».              Для одной из больниц в Илинге это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Девушка на каталке, что пребывала без сознания, оказалась лишь частью рутины, не более.                    — Сбили человека! Личность пострадавшей неизвестна! Она без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке ту самую бессознательную пациентку. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у неё диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение, — продолжил он.                    — Обезболивающее вкололи? — принял пациентку один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.                    — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали её сердце дважды. Справились, да. Но долго она не протянет.                    — Мы попытаемся её стабилизировать, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию, в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Уайтона.                    — А он возьмётся? Случай безнадёжный.                    — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны её внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг она в рубашке родилась?              Но… надежды не оправдались.                    

Неизвестная, прибывшая в больницу, скончалась, не приходя в сознание в 13:50 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы её безмолвный уход. Она так и осталась неизвестной, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.

                  

Наверное, так и положено для тех, кто был лишь одной из цифр из тех шестидесяти восьми миллионов, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.