Не в этой вселенной

Древнегреческая мифология гласит, что у богини земледелия Деметры, в союзе с тучегонителем Зевсом, родился сын, способный затмить красоту самой Афродиты — богини любви и красоты. Он был не просто красив, он цвел поминутно, точно нежный бутон, на глазах у своих родителей. Мальчик находился в полной гармонии с окружающей его природой, он являлся «олицетворением растительности» и «бессмертия души», не знающей преград для истинных чувств. Его волосы напоминали спелую пшеницу, колыхавшуюся на едва ощутимом весеннем ветре. Они переливались в лучах солнца раскаленным золотом. Глаза, обрамленные длинными ресницами, озаряли все вокруг чистотой лазурного неба. Точно два драгоценных сапфира они взирали на мир, приковывая взгляды, заставляя сердце бешеной птицей рваться наружу из клетки-грудины, а дыхание учащаться, почти прекращаться. Юноша проводил большую часть времени в цветущей Ниссейской долине, беззаботно огибая ее просторы. Океаниды исподтишка наслаждались блеском кожи ребенка, которая была цвета топленого молока, мягкой, отзывчивой и чувствительной. Восседая на камнях, дети Океана видели, с каким наслаждением мальчик опускает худые ноги в прозрачную воду, как его полные, наливные губы подрагивают в улыбке, а гибкое тело содрогается от приятной дрожи из-за едва различимой разницы температур. Беззаботные дни растущего бога плодородия были наполнены смехом, счастьем, дружбой и любовью прекрасной матери, которая видела в Персе* — смысл своей жизни. Однако Зевс практически не виделся с сыном, не занимался его воспитанием, что заставляло думать мальчика, что он не достоин внимания великого и ужасного покровителя грома и молний. Из-за подобных мелочей, Перс, сохраняющий внешнюю идиллию со всем существующим, стал колебаться внутренне. В нем зародилось чувство, не доступное обитателям Олимпа. Юноша стал сомневаться и приобрел неуверенность, которая, как не парадоксально, придавала его чертам еще более трогательное очарование… Оно же, впоследствии, стало причиной его бед. «Если однажды увидеть сапфир, то забыть его уже никогда не сможешь», — последнее, что слышал мальчик, прежде чем утонуть в недрах темной и холодной земли.

***

Занавески мягко-серого цвета едва колыхались из-за ветра, просачивающегося через приоткрытое окно, когда Лука в ужасе вскочил с кровати. Его пульс подскочил, а ночная майка была мокрая на спине, неприятно прилипая к коже. Несколько минут он делал глубокие вдохи-выдохи, не понимая, чем вызван его испуг. Единственное, что он помнил из вереницы событий улетевшего сна, так это голос, который шептал какой-то бред про сапфиры. «В очередной раз очередная чушь». Устало подумал Лаллемэнт, запуская пятерню в густые волосы. Не успели мысли парня прийти в порядок, как он осознал, что безжалостно опаздывает. Судорожная спешка не смогла помочь Луке не опоздать на автобус, поэтому он прибыл в школу только к обеду. Найти друзей в столовой не удалось. Как назло разрядился телефон, и мальчик, как дурак, бегал по всей школе, мысленно вызывая ребят на телепатический контакт. К сожалению, никто из компании не откликнулся. Казалось, что даже Базиль, смеявшийся громко и заразительно почти на каждой перемене, перестал это делать. Совсем. Точно специально. И кто-то сверху все это подстроил. Остается только один вопрос: для чего? Когда прозвенел последний, спасительный звонок с урока, Лука неспешно встал и направился к выходу. Единственное, чего ему хотелось, так это отправиться домой и, наконец, зарядить мобильник. Но у выхода его перехватила беспринципная и смышленая Дафна, что-то безудержно говорившая. Заторможенный Лаллемэнт толком ничего не разобрал, лишь хлопал до ужаса длинными ресницами, выдавая во взгляде полное недоумение. Однако какого-то черта тащился за подругой бывшей девушки его лучшего друга не пойми куда. — Помоги нам! — вскрикнули девочки, кажется, в унисон. Лука сдался. Он делал все молча, лишь изредка поглядывая на ужасное граффити в студии, морща нос. — Исправим, — бросила Иман, замечая его взгляд. Мальчик вымученно улыбнулся. Лука остался на так называемое «открытие». Он видел волнение Дафны и ее подруг, которые всем своим видом показывали, что дело серьезное, и они помогут белокурой затейнице. Однако, энтузиазм, лучившийся от группы девчонок, разбивался о невидимый щит безразличия Луки. Он так устал. Уже несколько лет его мучают надоедливые и неотчетливые сны, выжимающие из юного тела все соки. Слишком долго он чувствовал себя опустошенным, несчастным и «незавершенным» из-за этих сновидений. Именно сейчас, в эту хмурую пятницу, все то, что копилось в душе и мыслях парня, вылилось на него, сделав его еще более удрученным. Хотелось лишь выспаться. Или, возможно, взять перерыв от своей собственной жизни. Немного передохнуть, впав в летаргический сон, а потом вернуться обновленным и посвежев- Мысль Лукаса обрывается, внутренние стены рушатся, а алые губы приоткрываются. Хочется что-то произнести, но не получается. Парень шепчет нечленораздельное и тонет в чужих глаза. Глазах, лучезарных и холодных одновременно, наполненных любопытством и самодовольством. Да, эти светло-зеленые огни рады чему-то безудержно. А еще, они кажутся такими знакомыми и одновременно совершенно чужими. Лука сглатывает. И, кажется, впервые начинает дышать по-настоящему. Зрительный контакт все не прерывается, он становится почти неприличным. Прежде чем оторваться, мальчик успевает подметить, что парня перед собой он никогда раньше не видел, и что он прекрасен. Весь. Целиком и полностью. Одним лишь взглядом взлохмаченный дьявол забрал половину души Лукаса, что заставило его позеленеть и покраснеть одновременно. Все горело. Незнакомец не собирался отводить от Лаллемэнта раскосых очей, похоже, он не собирался даже моргать. Не выдержав, Лукас подорвался и стремительно, но грациозно покинул студию. «Это безумие».

***

Порывы ветра были холодными, пронизывающими, но юноше было тепло. Чрезмерно тепло. Птицы пели, а люди кружились в бешеном ритме городской жизни Франции. Один лишь мальчик, на автомате шагающий вперед, не принадлежал никому и ничему. Он. Его улыбка. Его глаза. Что будет, когда Лука услышит голос, смех? Почувствует близость, ощутит прикосновения? От подобных мыслей становилось совсем уж дурно. Мальчик хватал воздух ртом, выдыхая раскаленные пары. Хотелось вернуться, залипнуть и одновременно убежать, отдалиться. Это день уже был на дне, Лукасу казалось, что он катится туда же.

***

Он был прекраснее чем все, что видел когда-либо Подземный Зевс*. По сравнению с ним цветущие поля с благоухающими цветниками, спелые фрукты, сок которых стекал до самых локтей, высокие горы, отдаленно величественные, приносящие морозную свежесть, — все меркло, исчезало, серело. Остались только сапфировые глаза, острый нос и мягкая улыбка. Аид не мог оторваться, он впитывал каждое движение и понимал, что день за днем дитя будет цвести пуще прежнего. Это вызывало волну гнева и негодования: на брата и Деметру, посмевшую зачать что-то настолько магическое; на время, отведенное мальчику для «созревания»; на похотливых Океанид, этих рыбьих приспешников, неустанно вытягивающих из вечно приоткрытых губ медовые слова. Аид чувствовал зависть, осознавая, что смех парня не принадлежал ему. Что его мысли, сердце, душа и тело не были связаны с ним. Аид бы забрал этого ребенка себе в эту же секунду, но бога подземного мира останавливало лишь то, что он был слишком пугающим и нежеланным для мальчика. Как это дитя сможет прожить без единого лучика солнца? Без вечнозеленой, щекочущей ступни травы, плодородной земли и неба, усеянного пушистыми облаками? Он погибнет и рассыпется в могущественных руках Аида. Ему даже не хотелось представлять, что будет с сыном брата, когда он увидит Цербера — огромного трехглавого пса, способного насадить хрупкое тело ребенка на свой клык, заставив страдать, истекая девственной кровью. Дьявольские* губы растянулись в улыбке только при воспоминании о том, что его собственная кровь — черная, густая, ледяная. Он был щедрым и гостеприимным хранителем Царства Мертвых, ни один человек под его покровительством не сумел миновать своей участи. Аид забирал всех. Он наслаждался тем, что жизнь заменялась погибелью, создавая кольцевую закономерность, поддерживаемую самой Матерью Природой. Это было естественно. Почти настолько же, насколько представлять Перса в своих руках, разделяющего в поцелуе сок гранатовых зерен, создавая союз душ, единый, обоюдный, вечный. Перед глазами повелителя мертвых так и крутилась картинка влажных, чуть кислых губ мальчика, что вручал ему после ритуала цветок нарцисса, насыщенно желтого и нежного, как он сам. — Кончено, — шептал мужчина, наслаждаясь мысленным бракосочетанием. — Все кончено, маленький бог плодородия.

***

На протяжение следующей недели Лукас все время чувствовал незримое присутствие новенького. Они случайно сталкивались в коридорах, оказывались за одним столом в кафетерии или же вместе ждали на остановке автобус. Эти «случайности» вызывали у мальчика вполне обоснованные претензии, но разве Элиотт мог все подстроить? Он был старше его на два года, выпускник, что ахуительно красив. Будет ли такой парень пытаться как можно дольше находиться рядом с Лукой? Саркастичным, слегка замкнутым, хоть, может, и симпатичным. Едва ли он сам осознавал свою привлекательность. — Черт, чувак, как ты это делаешь? — Базиль восхищенно-недовольно ловит взгляд Хлои, хорошенькой француженки, направленный на Лаллемэнта. Который, к слову, просто стоит и дышит, не смотря в ответ. — Да уж, друг, она конкретно запала на тебя, — Артур поправляет очки, смотря на незнакомую платиновую блондинку с третьего курса. — Может, уже что-нибудь сделаешь? Лука лишь жмет плечами. Хлоя может и милая, но слишком навязчивая. — Она докучает. — Бросает Лаллемэнт, переводя взгляд на Яна. Он смотрит в ответ и просто улыбается. В ту же минуту друг весело закидывает руки на узкие плечи Луки, начиная нести полный бред. Но парням так весело из-за этого. Они закуривают и еще плотнее сжимаются в круг, чередуя шепот с громкими вскриками. В такие моменты голубоглазый благодарен и счастлив. — Салют. — Звучит за спиной у компании. Парни обращают внимание на Элиотта, стоящего прямо позади Луки. Лаллемэнт ощущает рокот в собственном сердце. Он слышит, как дышит Демори, и думает, что этот новенький слишком близко. Но не может не повернуться. Два взгляда сталкиваются и пространство сжимается. От парня пахнет сигаретами, видимо, он только что курил. Возможно, он затягивался никотином совсем неподалеку, прожигая Луку взглядом, а тот даже не подозревал, что его рассматривают и жадно пожирают глазами. Мальчик сглатывает. Слышит голос Артура, приветствующего новенького. Эллиот лишь кивает, не отрываясь от Лукаса. Он всегда такой красивый, думает старший. Невинный, совсем еще дитя, такой, каким он помнил его из снов. Вот только солнце не блестит в его волосах, и его тело не окружено белыми шелковыми простынями. Данный факт злил Элиотта, который с удовольствием смотрел бы на трогательно смущающегося Луку, старающегося прикрыть голые коленки. — Я нашел это в коридоре, мне кажется, он твой. — Парень протягивает серый шарф, который тут же оказывается в руках Яна. Продолжает серьезно смотреть на Луку, а тот молчит, как рыба. «Хочу услышать твой голос», — читает Лаллемэнт по лицу Элиотта, поэтому сдается. Играть в молчанку не так интересно, как ему представлялось. — Спасибо, — сипит мальчик, прочищая горло. — Мне н-нужно поговорить с тобой, отойдем? Как только они скрываются из поля зрения ребят за кирпичной стеной корпуса, Элиотт налетает на Луку коршуном. Тот лишь успевает моргнуть. Демори жмется ближе и стремится установить максимальный телесный контакт, однако дальше не заходит. Просто смотрит выжидающе. — О чем? — спрашивает старший. — Что? — обреченно смотрит в ответ. Мальчик полностью попал под власть раскосых глаз Элиотта, едва видимой щетины и мощной шеи, от которой на таком близком расстоянии пахнет парфюмом и самим парнем. — О чем ты хотел поговорить? — Элиотт едва смеется, показывая морщинки вокруг глаз. Мир начинает подозрительно искрится, и в голове у Лаллемэнта закрадывается мысль о том, что он обкурился. Или, может, просто подсел на Демори. — Ты… преследушь меня? — на выдохе. — Да, — щурясь, отвечает Элиотт. — Что? — Да, Лука. Если так можно выразиться, то я слежу за тобой. — Элиотт поддается вперед и утыкается носом в макушку обескураженного Лукаса. — Прекрати это, пожалуйста. — Мальчик уже дрожит, потому что это признание выбивает неустойчивую почву из-под ног. Лука вообще боялся говорить что-то настолько компрометирующее, раскрывающее его мысли за последние семь дней. А что, если бы Демори подумал, что он помешанный псих? Было так стыдно и страшно представлять эту ситуацию, а теперь оказывается, что старший сам тот еще сумасшедший. — Разве я спрашивал твое мнение? — грубовато спрашивает парень, нагибаясь, чтобы опалить горячим дыханием красные уши паренька. — Я слишком долго искал тебя, Лука. Ты был причиной моих бессонных ночей. Поэтому сейчас я не собираюсь тебя отпускать.

***

Цветок необычайно притягательный, созданный руками высшего существа, манил и привлекал. Казалось, в нем смешались все цвета радуги. Его запах был в меру сладким, не раздражающим. Все живое тянулось к прочному стволу, зеленым листьям, которые украшала причудливая резьба, лепесткам, плавно двигающимся и мерцающим. Перс пораженно застыл, повергнутый красотой этого растения. Будучи тем, кого вырастила покровительница Земли, он умел ценить каждый восходящий побег, росточек, созревающий плод. Мальчик понимал, какое важное значение такие маленькие на первый взгляд вещи имели в круговороте живого. Он не посмел бы разрушить, уничтожить чужую драгоценность. Но сейчас, подрастающий бог был точно под гипнозом. Он протянул пальцы к основанию бутона, не зная, что намеревался делать. Вмиг, все вокруг наэлектризовалось и почернело. Земля разверзлась, открывая свои недры подобно зверю, показывающему зубастую пасть. На золотой колеснице, запряженной тремя эбонитовыми жеребцами, восседал бог Царства Мертвых — Аид, незнакомый и чуждый для Перса. Мальчик вскрикнул, когда сильные руки обхватили его поперек пояса и утащили глубоко под землю. Туда, где тьма поглощала свет.

***

Лука не помнил, как оказался в квартире Элиотта. Она отличалась мрачностью тонов, но казалось до жути уютной. Все в ней отражало Демори как личность. Рисунки, повешенные на стену. Полки, полные старых, потрепанных книг и пластинок в слишком ярких обертках. Внутри было очень холодно и почти что темно, все занавески — задернуты; пахло корицей с медом. Это было действительно странной комбинацией. Лаллемэнт не понимал, как ему далось подметить столько деталей. Вся его кожа покрылась мурашками от горячих прикосновений ненасытного Элиотта. Видно было, что он ждал. Ждал и желал Луку. Его глаза так сильно искрились, а губы улыбались в поцелуях. Мальчик бы тоже улыбнулся, хотя бы немного, если бы не задыхался. Он чувствовал себя привязанным к этому человеку. Вот так быстро Лука чувствовал, что больше не может без Элиотта. Особенно теперь, когда он нападает на его губы, поочередно целуя пухлую верхнюю и нижнюю. Элиотт кусает подбородок, зарывается руками в волосы Луки и оттягивает. Он смотрит, смотрит, смотрит. А мальчик, напротив, закрывает глаза, и под веками вспыхивают пятна, рисунки, воспоминания. Он уже знал старшего. Они уже любили друг друга. Лука понял, почему мучился. Он понял, зачем и для чего. — Мой, мой, мой, — неустанно шепчет Демори, опаляя шею, плечи, ключицы. Он кусается, почти рычит, тут же зацеловывая проявление грубости и похоти. Он хочет, чтобы первый раз был нежным, трепетным, чувственным. Но все идет к черту, потому что он захлебывается в ощущении правильности происходящего. Элиотт пропал. — Маленький, самый лучший, не трясись, я не… — Молчи! — Лука срывается и тянет на себя, вплетает пальцы в шевелюру парня, впечатывается в губы, приоткрывает рот, впуская чужой язык. Он чувствует так много и сразу, что глаза увлажняются. Руки Элиотта трясутся, когда он снимает майку. Ему приходится разорвать поцелуй, и Лукас хмурится. Старший тут же припадает к опухшим, сладким, полностью им зацелованным, губам. Он готов дать Лаллемэнту все, что тот попросит.

***

Руки Перса стягивают сухие, колючие ветви умершего плюща. Он не до конца осознает, что происходит и куда пропало солнце, звуки и мелодичный голос Океанид, чьи песни он любил слушать. Мальчику страшно. Как бы он не сопротивлялся, бесценные, чистые слезы лились из его глаз. Бог плодородия не любил, когда кто-то видел, как он плачет. Даже если бы он делал это в помощь матери, образуя новые быстротечные реки. А теперь ему приходилось унижаться перед другим богом, что жжет его глазами. Они горят нетерпением. В них нет ни капли раскаяния. — Зачем? — выдает ребенок, обиженно смотря на Аида. Тот едва улыбается. — Теперь ты мой. — Игнорируя вопрос, повелитель Царства Мертвых подходит ближе к юноше. Настал момент, когда он может беспрепятственно прикасаться, вкушать этого ребенка и бесконечно долго любоваться его красотой. От Перса, не привыкшего к темноте, исходило мистическое сияние. — Ты станешь мои супругом. Это уже было обговорено с твоим отцом. Мальчик пораженно моргает, не понимая, что это может значить. — Нет. — Лишь выдает он, уворачиваясь от Аида, когда тот хочет прикоснуться к его лицу. — Не трогай меня. Отпусти, я не останусь с тобой. Это невозможно, не здесь. — Задушено оглядываясь, Перс чувствует, как его лицо насильно обхватывают. Из глаз все еще текут слезы. Он не понимает, почему отец так поступил с ним. — Я знаю. — С подобием сочувствия в голосе говорит Подземный Зевс. Он прекрасно осознает, что сделал и к чему это приведет. Но он так сильно пленен, что не может иначе. И он настолько горд, что никогда не признает, как этот ребенок ему дорог. — Ты привыкнешь, я помогу. Тебе понравится быть со мной. Мы будем счастливы. У тебя нет другого выбора. — Нет, нет, нет, — как мантру повторяло дитя, пока более опытный и сильный мужчина сцеловывал слезы с идеально нежной кожи. «Полюбить это существо? Как? Быть счастливым с ним? Да разве такое возможно?!» Губы одного впервые касаются губ другого. Бог плодородия мычит. Внутри что-то переворачивается, но он это полностью игнорирует. Мальчик ненавидит тот факт, что достиг брачного возраста, что его можно вот так взять и подчинить, присвоить. Он уверен, что никогда не полюбит Аида. — Ты полюбишь меня, — в перерывах между поцелуями, интимными касаниями, говорит повелитель всего неживого. Он читает мысли юнца по выражению. Он спешит их отвергнуть, вытеснить из сознания этого создания. — Ты полюбишь, полюбишь, полюбишь.

***

 — Маленькиий, — стонет Элиотт, сексуально протягивая гласные, когда делает очередной толчок. Одной рукой он сцепляет пальцы с Лукасом, а второй держится за изголовье кровати. Ему нужна опора, иначе он раздавит тело под собой. Их тела взмокли, а удары сердца подстроились под единый ритм. Лука уже не стесняется и не прячется. Он чувствует себя хорошо, он стонет, всхлипывает, выгибается в спине до хруста косточек. Все его лицо горит. Мальчик дышит тяжело, даже слишком. Когда Элиотт особенно сильно впечатывает его в кровать, Лука впервые оставляет красные полосы у того на спине. Демори в ответ ставит очередной укус на шее, лижет кожу. Находит каждую родинку, целует, продолжая двигаться. Лаллемэнт гладит лицо старшего, он не открывает глаза, боится сойти с ума. Все жмет веки, сдавливает плечи и елозит ногами по простыням. — Эллиооо… — не успевает договорить, его подхватывают под бедра, прижимают, не оставляя не единой прорехи пространства между ними. Они сплелись, они едины. — Легч. Полегче, Элиотт. Элиотт смотрит на перекошенное в наслаждении лицо Лукаса, на подрагивающие влажные губы, длинные ресницы, сокращающиеся мышцы плоского живота. Самое потрясающее, что он все это чувствует. — Открой глаза, — старший будто не слышит отчаянных просьб уменьшить отдачу, давит на тазобедренные косточки, приятно покрасневшие под его руками, меняет угол. Лука дергается с особенной силой, он уже кричит. — Открой, малыш, посмотри на меня. Лука сдается и смотрит. Лука умирает и воскрешается. Лукас кончает, его стон тонет в разгоряченных, любимых губах Элиотта. Тот ловит оргазм следом, прижимаясь к мальчику сильно-сильно.

***

Аид разламывает спелый плод багряного граната голыми руками. Он смотрит на Перса, что опустил глаза и упорно не хочет их поднимать. Не хочет смотреть на почти супруга. Повелитель мертвых горько хмыкает, касаясь светлого лица любимого испачканными в соке пальцами. Теперь подбородок юноши порозовел, что заставило того улыбнуться. Мальчик все еще ведет борьбу с самим собой. Старые проблемы заменились новыми. И он не знает, почему создание, поступившее с ним так гнусно и жестоко, вызывает в нем такие эмоции. Раньше он не задавался вопросом о том, могут ли Боги любить, как люди. И о том, что будет с ними, если это произойдет. Он всегда судил о силе этого всеисцеляющего чувства по образу и подобию матери, самой мудрой и заботливой богини, его родившей. Но то, что он испытывал к пугающему Аиду, было иным. Однако это не сможет заставить его остаться в Подземном Царстве. Потому что Перс чувствует, как это место высасывает из него жизнь. Мальчик также не может забыть о Деметре, страдающей и проливающей еще более бесценные слезы, чем его, где-то в среднем мире. Его сердце болит. А душа кричит, разрываясь на части. Мужчина надеялся, что с ними этого не произойдет. Он думал, что принуждением сломит волю мальчика и тот привяжется к нему. Но Перс так сильно тоскует по Олимпу, а главное — по дневному свету, что бог Подземного Царства не может быть счастлив. — Ближе. — Почти просит он. Мальчик повинуется. Они сливаются в поцелуе, разделяя плод граната на двоих, скрепляя свои судьбы. Когда супруги отрываются друг от друга, оба смотрят в глаза напротив. Долго и интимно. Просто так сложилось, что у них все «не там и не с теми». Ребенок, появившийся на свет, чтобы даровать жизнь, не может быть с богом, чье призвание ее отнимать. Иногда приходится делать выбор. И Перс его делает, даже если не совсем добровольно. Его кровь приобретает серый оттенок. Она смешивается с кровью Аида, которая, в свою очередь, светлеет на пару тонов, становится более теплой, более «живой». В мерцающих песчинках возникает цветок-покровитель юноши — нарцисс. — Ты примешь его? — неуверенно шепчет Перс, не отрывая сапфировых глаз от потеплевших зеленых. Аид всегда с таким трудом заставляет себя оторваться от двух сияющих камней. — Конечно. Бог плодородия неуместно краснеет, но мужчина считает, что он безумно очаровательный. Мальчик смог сохранить свою искренность даже с таким нечистым созданием, как он сам. Аид принимает цветок, который рассыпается в его руках. Повелитель Царства Мертвых не успевает огорчиться, думая, что Смерть забрала силу растения, как вокруг безымянных пальцев божественных существ образуется деревянный ободок с желтым отливом. На нем красуются несколько синих камней — сапфиров. Аид смеется, как не смеялся никогда раньше. Если это не чертова судьба, то что тогда? Они сливаются в поцелуе вновь, и мальчик плачет, прижимаясь к супругу.

***

Спустя несколько часов, когда два сплетенных тела остыли, Элиотт, играющий с волосами Луки, произносит: — Я же говорил, что ты полюбишь меня. Мальчик жмурится, утыкается носом в изгиб шеи и целует. Чувствует ответный поцелуй в лоб и засыпает, полностью уверенный в том, что Элиотт действительно говорил ему это. Только не в этой вселенной.