об «ангелах» в круглосуточных магазинах и сердечках, нарисованных гелевыми ручками

      У Дженни глобальные сердечные проблемы в виде расставания с парнем, с которым она встречалась от силы-то месяц, дикое желание заесть горе вредной едой, предпочтительно в больших (громадных) количествах и час ночи на наручных часах на тонком ремешке.       Она вылезает из дома не подумав — в тонком весеннем пальто на голубую шифоновую пижаму, — и сразу же съёживается в маленький обиженный жизнью по всем фронтам комок с влажными чёрными глазами. Ветер мажет по ключицам, забирается в широкий пижамный ворот и добирается своими костлявыми мёрзлыми пальцами прямо к выпирающим дугам рёбер, — где-то в груди и так жжётся ледяным пожаром, но Ким всё равно замечает мороз на коже и болезненно шипит.       Круглосуточный магазин через дорогу от её дома устало, но всё ещё приветливо моргает старенькой неоновой вывеской рекламы какого-то пива, которое, кажется, уже и с производства-то сняли. Дженни пытается быстро перебежать дорогу, хотя машин в такое время в этих тёмных извилистых переулках и не встретишь, и как назло наступает в лужу; «хорошо, что хоть не в тапочках вышла».       И после всего этого Ким наверняка решила бы, что её сглазила какая-нибудь завистливая сокурсница, считающая, что Дженни, кроме денег родителей за душой не имеет абсолютно ничего; «оценки у неё купленные, как и лицо, всё пластика, я тебе точно говорю!». Но на кассе, когда она почти бросает на ленту пару пачек чипсов со сладким чили и какую-то из этих дико разрекламированных газировок (Ким обычно такое не ест, отсюда и не знает все эти бренды и названия), ей встречается будто самый что ни на есть настоящий ангел.       У «ангела» короткие волосы, выкрашенные в почти выцветший розовый, челка закручена в странные завитушки, напоминающие маленькие рожки, и на левой щеке красуется нарисованное гелевой ручкой чёрное сердце. У Дженни в груди предательски ёкает и будто бы из ниоткуда как дурное выскакивает желание сказать какую-нибудь глупость из заурядного мальчишеского набора по типу: «ты красивая». Но она мотает головой, выбивая глупые мысли, явно навеянные разбитым сердцем, требующим заткнуть пустоту чем-нибудь новым, чем угодно, не важно, главное прямо сейчас. Только Ким ведь совсем не по девочкам, поэтому кидает вежливое «спасибо», цепляясь взглядом за бейдж на красной форменной футболке с именем «Лалиса» и растворяется за тяжелой стеклянной дверью в мигающей бесконечными огнями сеульской ночи.       В субботу домой Дженни возвращается за полночь и не совсем в трезвом состоянии — Джису слишком упорно пыталась залечить её (всё ещё) разбитое сердце коктейлями на основе розового ликера. Такси довозит её до подъезда, водитель услужливо открывает дверь, разве что до квартиры не доводит, и всё располагает к тому, чтобы Ким, взобравшись на лифте на свой шестой этаж, плюхнулась в шёлковые простыни и уснула до завтра, в котором она с утра будет мучиться болью не только сердечной, но и головной. Но с другой стороны дороги старенькая неоновая вывеска с рекламой пива всё ещё довольно приветливо мигает ей, будто заманивая. И нет, Дженни ни разу за неделю не вспоминала о злополучном сердечке на левой щеке гелевой ручкой, о странных розовых рожках и криво выведенном «Лалиса» на стандартном бейдже. Потому что она не по девочкам.       Когда Ким заходит в магазин на кассе никого, поэтому она стервятником кружит вокруг полупустых полок, заглядываясь на мармелад, который есть всё равно не будет — Дженни на этой неделе позволила себе двойную порцию вредного, так что за фигурой теперь следить нужно в два раза усерднее. Знакомая розовая макушка появляется неожиданно, Ким и не надеялась, если честно, и Дженни чувствует — внутри что-то радуется, ликует, скандирует победные лозунги, — и от этого становится как-то не по себе. Она хватает с полки первое попавшееся и только на кассе замечает, что это шоколадное молоко, такое пьют только дети и Чеён, вот для Пак она его и оставит.       Лалиса с другой стороны стойки смущенно улыбается и всё ещё выглядит какой-то волшебной принцессой из Времени Приключений, правда сегодня без рожек и сердечек, зато в крупных стразах под брови; «ну что за детский сад?», — думает Дженни, а сама глаз оторвать не может.       Кассовый аппарат монотонно пикает, пока Ким судорожно перебирает в голове варианты для продолжения разговора: о чём вообще можно поговорить с кассиром в круглосуточном супермаркете через дорогу от своего дома? Лалиса цепляет тонкими пальцами полиэтиленовый пакет и Дженни не может отвести взгляда от её тощих запястий; уверенность в том, что она не по девочкам тает сливочным мороженым под душным сеульским «солнцем».       — Спасибо, — Ким прижимает к жакету от Шанель пакет с одинокой упаковкой шоколадного молока за тысячу вон и не может заставить себя сказать хоть что-то, что позволит ей остаться с этим «ангелом» хотя бы ещё на мгновение.       — Приходите ещё, — Лалиса улыбается, облокачиваясь локтями о кассовую ленту, и Дженни даже может взглядом уцепиться за её тонкие выпирающие ключицы, — например, в пижаме. В той пижаме вам очень хорошо.       Приходит в себя Дженни только где-то в лифте: у неё красные от смущения щёки и сбившееся дыхание, потому что Ким со всех ног бежала из магазина до подъезда, — на обратной стороне век всё ещё красным неоном горит «произошёл флирт» и сердце как-то непонятно радостно скачет верх-вниз, гулко так, противненько.       Чеён — соседка с восьмого этажа, — или как Дженни её называет — нахлебница, — заявляется к ней на следующий день — в промозглый вечер воскресенья, как и ожидалось. Пак скулит что-то про то, что ей ужасно скучно дома одной, ёрзает на кожаном диване в тщетных попытках умаститься поудобнее и недовольно цокает, когда ничего не получается, шлепая босыми ногами по паркету в сторону холодильника.       — Шоколадное молоко! — откуда-то с кухни доносится почти детский писк радости и уже через секунду тощая Чеён несётся в сторону гостиной с оглушительным топотом.       Пак приземляется даже не рядом, а прямо на Дженни, задевает коробкой от молока её висок и крепко-крепко сжимает в объятиях, будто пытается задушить.       — Ты лучшая онни на свете, — Чеён прислоняется макушкой к её щеке и снова чуть ли не пищит.       Они щёлкают каналы на плазме в надежде найти хоть что-нибудь интересное в воскресенье вечером и в итоге останавливаются на каком-то фильме про роды слонов по National Geographic на языке оригинала. Проблем с английским ни у кого в этой комнате, к счастью (или нет? Это ведь роды слонов, в конце-то концов) не наблюдаются. Рядом с Пак Дженни чувствует себя намного лучше, её (всё ещё?) разбитое сердце ноет меньше; «хорошо это — иметь подругу по соседству, всё-таки», — думает Ким. Потому что Джису — занятая онни, вся в делах и заботах, и дай бог им выдастся раз в месяц выбраться в какой-нибудь фешенебельный ресторан на обед с почти что деловыми разговорами, а других подруг у Дженни как-то и не наблюдается, из-за дурной женской черты — зависти, конечно же.       — Чеён~и, — задумчиво тянет Ким.       Она, если честно, проснулась сегодня в двенадцать часов дня и валялась в кровати с мыслями о вчерашнем случае в магазине до победного, пока живот не заурчал раненым синим китом, настоятельно требуя плановой кормежки. Не с Джису же, которая вчера её тщательно отпаивала от страданий по бывшему, в ресторане за обедом обсуждать то, что, кажется, Дженни совсем не в платоническом плане понравилась девочка за кассой в круглосуточном магазине около дома.       — Тебе нравятся девочки? — и звучит это из уст Ким так глупо, что хочется под землю провалиться, тем более, если учитывать, что у Пак, вроде как, есть бойфренд.       — А почему нет, онни, девочки ведь милые? — Чеён хлопает длинными ресницами и так она на ребёнка в такие моменты смахивает, что хочется схватить за щёку и мило трепать, а потом угостить одной единственной шоколадной конфетой, чтобы диатез не вылез.       И Дженни думает: «а действительно, почему нет?», — но в душе сомнения ещё скребутся когтистыми кошками. Хочется объяснить: девочки, конечно, милые, пахнут цветочными духами, кожа у них, словно расшитая бархатом, но она не это имеет в виду, а бёдра в красивый полукруг, приоткрытые губы с вишневым отблеском, тонкие талии и мелодичный голос — то, что в девочках любят не девочки, а мальчики.       Чеён пристально смотрит, видимо, читает мысли по лицу — сведённые брови и нахмуренный лоб, — и устало выдаёт, аккуратно касаясь оголённого плеча Ким:       — У души нет пола, онни, — и Дженни даже удивляется, куда же это делся ребёнок, который минуту назад сидел с ней на одном диване, настолько лицо у Пак становится серьёзным, — а влюбляешься ты именно в душу.       «Нет, нет, это не любовь», — думает Ким, не влюбляются в рисованные на щеках сердечки и странные прически с первого взгляда. Возможно, это интерес, глупый какой-то, наивный и чуточку запоздалый. Хотя это немудрено: все девочки в её окружение — гремучие змеи в костюмчиках от кутюр, которым только сплетни бы разносить и ничего более, на таких и глаз не ложится, если честно.       Дженни сама не замечает, как начинает заглядывать в этот тесный круглосуточный магазин каждый раз, как возвращается домой. Только вот «ангел» с розовыми волосами куда-то бесследно растворился, исчез, будто и не было этого на самом деле, будто это всё Ким приснилось.       «Грустно, конечно», — думает она, расхаживая вдоль холодильников с напитками уже в четвёртый раз на этой неделе, — «но главное ведь, что я больше не думаю о том придурке», — и правда, даже имя его Дженни сложно вспомнить и от себя самой смешно становится, чего убивалась-то, ещё и целую неделю.       Она берёт пару пакетов шоколадного молока — Чеён оценит, не иначе, — и выходит из магазина, даже не оглядываясь по сторонам; щербатый асфальт под ногами ведь куда интереснее.       — Привет, — раздаётся где-то за спиной.       Дженни дёргается — она боится всего на свете, — и оборачивается так резко, что, кажется, нерв в шее защемило и теперь болезненно тянет. Вот он — её ангел, — прямо перед ней, только волосы у «ангела» теперь самые обычные — каштановые, да и страз или вычурных сердечек на лице не наблюдается. В голове крутится что-то вроде: «ну и что? Она ведь самая обычная девочка», — самая обычная красивая девочка, а таких ещё поискать надо.       — Давно тебя не видела, — Лалиса кивает и прячет смущенную улыбку и порозовевшие щёки в легкий цветастый палантин.       Дженни тает и уже не мороженым, как её сомнения, а настоящим айсбергом в глобальное потепление. Хочется Лалису эту схватить за руку, утащить к себе в квартиру, обнимать, говорить спасибо за то, что отвлекла и опять обнимать, только чтобы без вариантов обмена и возврата.       И, похоже, между ними затягивается молчание, ведь Ким просто пялится — на губы, руки, глаза, — и ничего не говорит, думает, думает и думает где-то там на своём уме, потому Лалиса неловко переступает с ноги на ногу, покачиваясь на носке, и говорит:       — Я ведь имени твоего даже не знаю.       — Меня зовут Дженни Ким, Лалиса.

///

      Утро встречает Дженни терпким запахом свежесваренного кофе откуда-то из кухни и смятыми хлопковыми простынями — Лалисе не нравится спать на шёлковых. Воздушный коричный шифон занавесок в гостиной разлетается изящными волнами рядом с разросшимся фикусом, а пробивающиеся сквозь окно лучи солнца кружат в бешеном танце редкую пыль где-то посреди комнаты.       Лиса сидит за белоснежным кухонным столом, подобрав правую ногу под себя, на ней короткие розовые шорты под велюр и носки со смешными, даже немного упоротыми мордами мопсов — Дженни подарила на их первый месяц. В руках у неё уже в нескольких местах смятая сегодняшняя газета, а на голове как когда-то тогда в их первое знакомство красуются причудливые рожки из чёрных волос; «будешь столько краситься, мы потом твои волосы не спасём», — обычно причитает Ким, пока сама же и красит Манобан в их общей ванной.       Дженни подкрадывается сзади, мастится подбородком в идеально подходящую для этого впадину на плече и заглядывает в чёрно-белые скучные строчки про обвал цен на рынке нефти.       — Тебе с такими интересами не место в круглосуточном магазине, — хмыкает Ким.       Лалиса даже не смотрит, увлечена страшно, клюёт Дженни куда-то в район виска и тянется к своему уже успевшему остыть кофе.       — В магазине не так уж и плохо, согласись, — она дочитывает абзац и наконец отвлекается от газеты, — довольно близко к дому.       «А ещё, если бы не этот супермаркет, то мы бы никогда не встретились», — думает Ким.       — Ну, да, — она аккуратно целует Лису в губы и проводит большим пальцем по чётко выверенной скуле, — не так уж и плохо.