Суеверия

Не каждый подойдет к черному лесу в полночь, не каждый отыщет тут две сосны. Саске стоял у подножья гигантов и чувствовал себя до омерзения никчемным. Щупальца корней застыли под всевидящим оком холодной луны, в кронах запутались стеклышки звезд. Можно было высоко задирать голову, топтаться у высокого забора и не решаться зайти дальше. Но Саске было десять, он был чертовски одинок и давно балансировал на грани отчаяния. Поэтому давно присмотрел брешь в ограде и сегодня с замиранием сердца шагнул в причудливые врата столетних сосен. Темный лес вздохнул, прислушался к безмолвной мольбе мальчишки: «не хочу, чтобы клан умирал» и выдохнул, зашумел, зацарапал когтистыми ветвями по ночному небу. Повороты направо, налево. Похожие, словно близнецы сумеречные тропки. Саске так и не понял, где же свернул не туда. Звезды опасливо выглядывали из-за высоких крон, отказываясь складываться в путеводные созвездия. Взрывала землю ночная мгла, окружая шорохами, стуками, волоченьями. Прогнулся стальной стержень. Детские страхи лизали пятки, путая неровный шаг. Деревья клонились, пугали своей высотой. Саске оборачивался, вглядывался в сгорбившиеся тени, тянущиеся иссохшимися ручищами к мальчишке, что забыл о том, почему оказался здесь. Пришлось закусить губу, чтобы не дать волю чувствам. Мать и отец, соседка и ее круглолиций муж. Длинноволосый мужчина, часто заходивший к ним в дом, юнец, пару лет назад окончивший академию. Девушка с родинкой под левым глазом, что приветливо улыбалась при встрече. Саске помнил их всех, хоть и не пытался запоминать. И вот они здесь: шли навстречу, тянулись, припадали на грязные колени, цеплялись истлевшей одеждой о низкий кустарник и звали-звали-звали. — Мама… Прибитая летним дождем пыль осела на корне языка. Ни сглотнуть, ни выдохнуть. Их серые лица были преисполнены скорби, взгляды пусты. Неравномерно провисали конечности. Почерневшие от грязи и времени раны в груди, комья земли в прорезях сандалий. Саске тут же обернулся, когда ледяная рука коснулась плеча. В нос ударил запах прелости и гниения. Они должны были лежать в могилах, но так и не умерли. Ловушка объятий захлопнулась с глухим треском костей. Сакура верила, что если трижды начертить пальцем иероглиф «сердце» на правой ладони и прикоснуться губами к горячим линиям, то желание обязательно сбудется. Она сидела в разоренном гнезде из одеял да подушек, растирала тыльной стороной руки слезы и просила-просила-просила бестелесного духа услышать ее. И вроде бы чего проще: наконец получить внимание, любовь тех, кто окружал ее. Они же не понимали, как ценна Сакура, не давали раскрыться, лишь смеялись, глядя на высокий лоб. С вечера небо затянуло свинцовыми тучами. Тяжелый, пресытившийся озоном воздух не давал вдохнуть, заставляя давиться рыданиями, что вот-вот могли услышать отец и мать. Сакура выглянула в окно и выскочила во двор, желая оказаться наедине с собой. Да, она была не лучшей дочерью, но и они оставили ее наедине со своей проблемой, как и жалкий, глухой к просьбам божок. Всего-то полчаса — прогуляться туда и обратно. Полчаса. Должно хватить. Прохлада ночного леса, шорох темной листвы. Земля тихо вздыхала под пыльными сандалиями. Сакура шла вперед и не оборачивалась, чтобы не видеть редких огней деревни. Хрустнула слева ветвь, разрезала воздух стрела, выпущенная из пальцев обознавшегося охотника. Принять человека за забредшую близко к селению олениху… Он скрылся также быстро, как появился из тьмы. Вишневая ветвь с гусиной опушкой пронзила грудь. Захлебнувшись, вытолкнуло кровь еще не сбившееся с ритма сердце. Сакура замерла на полшага, не в силах поднять руки и понять, почему шипит и пузырится так близко? Медленно разрасталась боль. Словно из семечка, преисполненный упорством росток пробивался наружу, разрывая сухожилия, оплетая плоские кости и ища выход. Рука накрыла влажный от крови стержень. Пальцы скользнули, задрожала, извиваясь, стрела, теряя опушку. Потянулся к небу росток, устремились к земле плети корней. Сакура опустилась на колени, уперлась руками перед собой, ощущая тошноту и головокружение. С подбородка стекала слюна вперемешку с кровью. Разверзлись небесные хляби, обрушиваясь крупным частым дождем. Тянулись вверх молодые побеги, крепли, с треском ломая позвоночник, прижимая к земле. Налились соком почки, вмиг распускаясь крупными перламутровыми цветами, закрывающими девушку от проливного дождя. Вода затекала в ноздри и рот и, наполняясь, рвалась обратно. Плотный кокон корней уже выбил последний дух, спрятав раскуроченное тело, придав его земле. Не пройдет и дня, как густокронная дикая вишня, усеянная цветами, очарует первых случайных путников. Они пронзали взглядами спину и шептали «монстр». Некоторые бросали камни, стыдливо отводя глаза, когда Наруто спрашивал: почему? Словно языки проглатывали! Острое лезвие высекало искры, сталкиваясь с найденным чертовым пальцем. Несчастный камень впитывал в себя обиду и злость на несправедливый мир, на равнодушных взрослых, обходящих его стороной. Белые засечки складывались в собственное осточертевшее имя. Пальцы крутанули трофей туда-сюда, оценивая грубую работу. Наруто поднялся в полный рост, критично смотря на бурлящие воды резвой речушки и, замахнувшись, кинул божественное подношение. «Они пожалеют, — в сердцах выпалил он. — Все узнают, насколько я сильный». Голодные воды и не думали пускать круги. Закручивались на порогах воронки, бурлили уступы и барашки волн. «Стану здесь самым главным, — шаркая ногами по каменистому берегу, бормотал Узумаки. Он всего-то был ребенком, не понимавшим, за что получил такое к себе отношение. — Однажды все узнают обо мне». И, словно в насмешку, в спину закричали: — Монстр! Монстр! Наруто обернулся, оскалился и увидел мальчишек, подготовивших палки, чтобы хорошенько поколотить изгоя. Они нападали толпой, и, как бы Наруто не брыкался, достойного отпора дать не получалось. Но сейчас что-то изменилось. Сдерживаемое обычно чувство вдруг обрело силу, обернулось неведомой мощью. Наруто согнулся, уперся руками в острые камни, встал на четвереньки. Он усмехался, видя, как застыли в нерешительности мальчишки, а внутри разгорался животный интерес. Быть может, они пожалеют о своих словах, а пока Наруто ощущал себя хозяином положения и, размахивая уже семью хвостами, чувствовал голод и пьянящий человеческий страх. Чертов палец с высеченным на нем именем покоился на дне реки, зная, что желание воплотилось в реальность. Даже если сам человек никогда больше и не вспомнит об этом. Даже если эта могучая тварь, раздирающая плоть обидчиков, никогда больше не станет человеком. Люди пропадали. Выходили за ворота деревни и больше не возвращались домой. Полнились сплетни: кто-то говорил о темном лесе, который стал еще блудливей, кто-то о кровавой луне на исходе лета. Кто-то нашептывал небылицы о монстре с веером рыжих, как пламя, хвостов, а кто-то открещивался от суеверий. Если говорить о Какаши, то он склонялся к мысли о шайке разбойников, забредших по ошибке, и о разыгравшейся фантазии местных жителей. Но гонимый долгом и выданной миссией, он все-таки двинулся в путь. Пустые дороги с втоптанной в землю галькой. Ленивые трели спрятавшихся в кронах птиц. Он долго стоял под цветущей в разгар осени дикой вишней, утоляя жажду из бутыли. Суток хватило на то, чтобы обойти по периметру огороженный высоким забором лес. Он видел сосны-гиганты, стоявшие словно врата, слышал шорохи и треск, но верил своим чувствам — там не было людей, а значит, это место тоже можно вычеркнуть из списка. Прячась во сне в спальный мешок, Какаши думал о суевериях, что заставляли людей верить в различного рода чушь. И уже с рассветом, убирая спальный мешок в рюкзак, он обнаружил прилипший к нагруднику жилета четырехлистный клевер. Не то чтобы случайная мутация была чем-то особенным, но люди привносили даже в нее божественные начала. Какаши покрутил между пальцев травинку и выкинул, понимая, что вера в потустороннее здесь ни к чему. Даже если он пожелает узнать об истинной причине пропажи людей. Рюкзак вновь оказался за плечом, а свернутая в тубу карта указывала на каменистый берег бурной речушки. Если прийти до полудня, то к вечеру можно вернуться в деревню. Но Какаши опоздал. Или не так — он просто не вернулся к назначенному времени с отчетом. Ничего не изменилось ни через день, ни через два. Словно канул в лету под взволнованный шепот в кабинете Хокаге. Сенсоры становились по двое, пытаясь уловить слабый всплеск знакомой чакры. Но потерявшая имя тварь была пресыщена и, нежась от распирающей изнутри мощи, ожидала следующего путника. И не важно, будет тот суеверным или нет.