в Филадельфии всегда солнечно

— Останешься? — И не подумаю. Когда ты – примерный студент довольно-таки известного британского университета, – приезжаешь на каникулы в штаты, тебя могут ждать лишь две вещи: 1. внезапная наркотическая зависимость (ведь эпоха героинового шика без шика как такового здесь не кончается никогда); 2. внезапная зависимость человеческая (потому что орган с аортой плохо ладит с жарой). Бен на дух не переносит наркотики, но когда впервые видит его – растрепанного, в дурацкой кожаной куртке и футболке с цветочным принтом, – на одном из сотни подобных музыкальном фестивале, – Бен думает, что пакетик с опиумом в сравнении был бы не так уж плох. Лохматый парень, будто сошедший с фотографий Вудстока семидесятых, сжимает ярко-зеленую, блестящую под лучами филадельфийского солнца бутылку пива и танцует настолько не в ритм, что музыкантам на сцене впору бросить инструменты и спросить: какого черта? Харди про себя спрашивает то же самое, сквозь редкую в задних рядах толпу смотря на него. Такие чудики здесь, вообще-то, сплошь и рядом – накуренные и танцующие под безымянную группу. А Бен, вообще-то, воспитанный; у Бена на шелковой ткани пиджака и мышечной ткани сердца вышит герб престижного университета, в паспорте отпечатана известная половине Британии фамилия, а на запястье тикают часы подороже некоторых машин здесь – подарок отца. Харди смотрит на них и понимает, что в эту самую секунду – в девять часов три минуты после полудня, – ему двадцать один год, на нем футболка за два доллара из местной сувенирки, и он совершенно один в Америке. Так где еще ему подойти к странному парню в дурацкой кожанке, если не на фестивале в солнечной Филадельфии, и когда, если не в девять часов три минуты после полудня? Сквозь гул толпы и глухие удары басов где-то далеко впереди Бен спрашивает: — Ты ритма совсем не чувствуешь? Сквозь уже близкие к закатным лучи парень переводит на него взгляд – темный, почти как его кожанка, и зеленоватый, почти как бутылка хайникена в руке. — А какая разница? И улыбается далекой от голливудских улыбкой не по-обдолбанному счастливо, как люди вокруг, а так, будто только что нашел себе планы на вечер и смысл проснуться на следующий день одновременно. — Я Джо. — Бенджамин. — Ого. Тогда мистер Джозеф Маццелло, — парень вмиг становится серьезным и даже чуть наклоняет голову на манер поклона, прежде чем снова расплыться в улыбке. — Потанцуем, Бенджамин? От него пахнет пивом, дешевым стиральным порошком и машинным маслом; Бен чуть морщит нос и еще раз оглядывает с ног до головы: хоть парень точно старше его на пару лет, выглядит он как вырвавшийся из-под опеки старшеклассник, впервые пробующий алкоголь под мажорные аккорды псевдо-панк группы. — И не подумаю. Этой же ночью утыкаясь во влажную от пота шею и беспорядочно комкая сероватые простыни, Бен втягивает носом воздух и понимает, что от Джозефа пахнет чем-то еще – неосязаемым, неуловимым. Вслух Бен говорить этого не собирается, зато парень, ворочаясь на подушке рядом, бубнит что-то вроде: ну и вылил же ты на себя одеколона, приятель, прежде чем провалиться в сон. На утро Харди стоит на балконе мотельного номера и щурится от бьющих по глазам лучей, когда Джо, придерживая края простыни вокруг бедер, облокачивается на перила рядом и щелкает зажигалкой. — Думал, ты уйдешь. Бен морщится от сладкого запаха самокрутки, искоса поглядывает на еще сонного парня. — А должен? Джозеф кладет голову на согнутые на перилах руки и смотрит в ответ, прищурив под солнцем один глаз. — Нет. Они молчат, пока парень докуривает и бросает фильтр в кофейную банку-пепельницу; молчат, пока Харди наблюдает за снующими туда-сюда людьми внизу и приставляет ладонь ко лбу, когда солнце, кажется, готово выжечь глаза. — Летом тут всегда так. Солнечно. Голоден? За время, пока они одеваются, доходят до кафе под открытым небом и занимают столик, Джозеф успевает кинуть пару монет в чашку бездомного на улице, помахать какому-то хмурому мужчине за прилавком с газетами и подмигнуть смущенной официантке. Бен сдержанно молчит и только недоверчиво поднимает брови при взгляде на скудное меню, что Маццелло, видимо, принимает за немую просьбу заполнить собой каждую секунду этого утра. Он рассказывает про вкус местного яблочного пирога, испорченную вандалами статую в двух улицах отсюда и то, как мило Харди сопит во сне; про то, как он однажды устроился на работу смотрителем парка аттракционов и был уволен в тот же день; и, наконец, как пару месяцев назад он проколол язык дома у друга и потом неделю мучился с диким воспалением. Если бы Харди своими глазами не видел чуть отросшую рыжеватую щетину, а ночью под мерные толчки не был прижат этими сильными руками к матрасу, он бы посчитал, что перед ним сидит подросток – настолько у Маццелло горят глаза, когда он рассказывает о своих похождениях. Более американской его речь стать не может – так Бен думает, но когда Джо ласково, почти любовно называет Восточное побережье 'Филли', британец только усмехается себе под нос. — О городе мыслят стереотипами. И жители, и туристы, и ты. Особенно ты. Харди только приподнимает бровь: неужели? — Показать тебе, Бенджамин? И зачем-то протягивает ладонь. Жест доверия, вроде как. Бену бы принять душ после ночи в грязном мотеле, переодеть футболку с логотипом неизвестной даже ему группы и закрыться в номере своего черт-знает-сколько-звездочного отеля с холодным кондиционером и круглосуточным обслуживанием на пару, но Джозеф смотрит так, будто из-за отказа почти незнакомого ему парня вся жизнь у него пойдет под откос. Харди чувствует себя максимально глупо, когда посреди кафе протягивает руку в ответ, зато Джо сияет, кажется, даже ярче филадельфийского солнца. И пока то самое солнце облизывает стекла машины, а Джо облизывает пальцы от крошек и липкой яблочной мякоти, прежде чем взяться за руль, Бен молится только о двух вещах: чтобы это проржавевшее и шумящее нечто, почему-то названное машиной, не развалилось прямо посреди дороги, и чтобы никто из его знакомых за океаном не узнал, как именно Бен проводит свои, казалось бы, заслуженные каникулы. Для них он оставит историю, вычитанную в путеводителях – про улицы с богатым прошлым (куда ни плюнь – обязательно заденешь стену масонского храма или старой церкви), про место, где Бенджамин Франклин поставил точку в вопросе независимости великой нации; про город, где вечно звенит колокол свободы и на каждой улице реет звездно-полосатый флаг, заботливо сшитый старушкой Росс*. Джо закидывает путеводитель куда-то на заднее сиденье, проезжает на красный по пустой дороге и называет Филадельфию городом оргий и молчаливой скорби по временам, когда красоту и жизнь Джии еще не сломал мощный передоз. Говорит, Франклина здесь предпочитают свернутым в трубочку над двумя белыми дорожками в клубных туалетах, и после первого же вдоха носом вместе с ночными тусовщиками начинает дышать и сама Филли. Бен, пусть и привыкший к строгим костюмам, белоснежным чашкам чая и крикету по субботам, внимательно слушает и потому почти не возмущается, когда незнакомый человек в баре вечером блюет на его любимые прадовские ботинки. Маццелло потом одалживает ему свои старые кроссовки и говорит, что теперь Харди хотя бы не выглядит как потерявшийся британский мальчик, а тот фыркает и поджимает кончики пальцев ног, сжатые поношенной тканью. Через неделю не такой уж и британский мальчик под влиянием американского начисто забывает про укладки, выглаженные рубашки и здоровый режим сна; через две они целуются под стройную игру джазовых музыкантов в каком-то пабе или под шум воды в старой ванне в квартире Маццелло, носятся по Волшебным садам*, пьют отвратительное пиво из супермаркета и проводят ночь на одном из пляжей Восточного побережья, где пахнет водорослями, солью и пакетированным вином из багажника Джо. Ночной морской ветер треплет волосы Джозефа, пока он сидит на капоте машины – бок-о-бок с Харди, – и рассказывает про то, как однажды устроился работать консультантом в магазин CD-дисков, и его уволили через неделю, потому что он едва не подрался с покупателем. — Он сказал, что сольник Галлагера лучше всей дискографии Оазис, представляешь? Бен сжимает в руке пропахший спиртом пакет и невольно улыбается искренне возмущенному виду парня. — На что ты живешь, если постоянно вылетаешь с работы? — Как придется, — тот пожимает плечами, — за деньги счастье не купишь. Ну, если ты не торчок, конечно. С этими словами он ловко соскальзывает с капота и не менее ловко цепляет края собственной безразмерной футболки, отбрасывая ее на песок. Харди следит за ним чуть мутным – то ли от вина, то ли от июльской духоты, – взглядом, облизывает пересохшие губы. — Ты знаешь, что это просто прожигание жизни? — Я предпочитаю «следование гедонизму». Поплаваем? Бену, с его прогибающейся от медалей и кубков с соревнований настенной полкой, впору посмеяться над этим худым и чуть нескладным парнем, зовущим его в океан. — И не подумаю. Алкоголь в крови и неспокойные воды Атлантики пятью минутами спустя решают, что сегодня гордость университетской команды по плаванию будет бестолково болтаться на волнах, морщась от соли во рту и глазах, а хохочущий лохматый парень, ловко ныряющий, будет только хоронить его попытки выглядеть прилично на воде. Пляж пустой и теплый, залитый лунным на этот раз светом; Маццелло, наконец, ловит парня за руку, подтягивая к себе и твердо ставя ногами на песчаное дно. — У океана свои правила, приятель. — Давно хотел тебе сказать, — Бен прижимается к горячему по сравнению с волнами торсу и выдерживает драматическую паузу, — ненавижу Атлантику. — Давно хотел тебе сказать, — Джо смотрит в глаза, почти соприкасаясь с ним носами и совершенно точно соприкасаясь обнаженными под водой бедрами, — ненавижу овсяные каши. Они глупо смеются, и, когда Джо быстро целует его куда-то в скулу и снова отпускает на произвол судьбы, с кучей брызг отплывая в сторону, – его, кажется, вообще не волнует, сколько денег лежит на банковском счету Харди и сколько человек регулярно лижут ему задницу, лишь бы приблизиться к известной семье; не волнует, сколько тот потратил на образование, которое даже не хочет получать; не волнует, каких наград был удостоен и в тряпки от каких брендов одевался; не волнует, в каких шикарных заведениях и в кругах каких людей парень проводил время. Бену кажется, назови он хоть имя Ее Величества – Маццелло бы даже бровью не повел. Как максимум – пропел бы пару заезженных строчек из боже, храни королеву, а затем предложил посмотреть тот фильм про мертвого экс-басиста sex pistols. И тогда – он не понимает, в какой именно момент: когда они оба высовывают головы из кабинки Чертового колеса на самом верху и наперебой кричат что-то бессмысленное в сторону холодных огней города, или когда Джо сзади запускает ладонь в отросшие волосы Бена и говорит, что с ними он похож на куколку, — тогда до Харди вдруг доходит: от Джозефа пахнет свободой. На следующий день Бен сдает ключи от своего люксового номера в отеле на побережье, а еще через день сдает отцовские часы в ломбард двумя кварталами южнее. Покупает Джо подержанный виниловый проигрыватель и пару пластинок Оазиса, за что получает совершенно обезоруживающий взгляд и объятия настолько крепкие, что ребра грозятся вот-вот треснуть, а сердце – сбиться с ритма от этой безмерной благодарности парня за такой пустяк. По сравнению со всеми искусственными улыбками и мертвыми глазами, утопающими в Мерло и Каберне, которые Харди видит рядом с собой с самого детства, Джозеф слишком, непозволительно, до одури живой; он в жизни не пробовал молодого черного дрозда*, но его поцелуи – Бен как-то отмечает, – не стали от этого менее сладкими и опьяняющими. Маццелло, как ребенок, совершенно не знает полумер. Бен никак не может привыкнуть, за каждой улыбкой ищет подвох и не находит: Джо без колебаний отдает свое горячее, бьющееся под двести ударов в минуту сердце и не требует ничего взамен. (Разве что, просит не шуметь слишком сильно, когда зажимает ладонью рот Харди на заднем сиденье машины и толкается особенно глубоко, целуя напряженную шею сзади). Бен каждый раз смотрит на собственное отражение в солнечных очках Джо и почти не вспоминает хмурого Лондонского неба; Бен затягивается приторной самокруткой, зажатой между длинных пальцев Маццелло; Бен принимает у него из рук третий по счету лонг-айленд в андерграудном баре и совсем не думает о том, что на эту иллюзию свободы ему отведено еще максимум несколько недель, ведь август уже наступает им на пятки. В университетском альбоме фотография Харди расположена на первой странице, отфотошоплена и вылизана до последней морщинки, на ней он в стерильной студии держит осанку, облаченный в костюм с иголочки. Джо фотографирует его голым, потным и изгибающимся на кровати и называет хорошеньким, со своей неизменной интонацией молодого американца. Затем прижимает его к себе, близко-близко, и шепчет неслышно куда-то в висок: оставайся оставайся, пожалуйста? На что Харди отстраняет его от себя, внимательно смотрит в глаза и отвечает правильное: нет и ты же понимаешь, или это не имеет смысла. И Бен даже не чувствует себя мудаком, ведь они обещали друг другу только одно – не давать никаких обещаний. Ведь там, за океаном, Бена ждет столько дел: выпуск из университета, работа, семья (непременно с прелестной Кэт и двумя детишками, и чтобы оба – один в один Харди), спутниковая тарелка на сто пятьдесят каналов, счета, босс, пробки, сеансы у терапевта, таблетки, по одной утром и вечером; снова работа и снова таблетки – словом, счастливая и насыщенная жизнь приличного уроженца Соединенного Королевства; здесь же у него всего лишь парень, с которым они познакомились пару недель назад. Джо на это ничего не говорит и даже не разжимает объятий – только отводит взгляд. Харди думает: ему, наверное, больно. И все еще не чувствует себя мудаком. Ведь на каждое почему? у него есть четкое, неоспоримое потому что: Бен не чувствует, что поступает неправильно, потому что не каждой Великой мечте суждено сбыться. И если дом там, где сердце, то их обоих хорошенько нагнули еще в самом начале. Бен звонит семье и долго висит на линии, говоря, что скучает и что скоро они обязательно увидятся, потому что нельзя жертвовать всем ради первого встречного, пусть глаза у него и впитали в себя солнечный свет со всего Восточного побережья, когда в Лондоне солнца нет и в помине; Бен возвращается мыслями к учебе все чаще, потому что, хоть он и оставил университетский пиджак дома, на мышечной ткани сердца у него все еще вышит безвкусными серебряными нитями безвкусный серебряный герб, не оставляющий там места для портретов растрепанных парней в дурацких кожанках. Бен не чувствует, как тонет, потому что каждому свой камень на шею. У Харди же висит ответственность размером со всю гребаную Атлантику – перед отцом, перед братьями, перед друзьями с мертвыми глазами, затопленными Мерло и Каберне, перед самим собой, но никак не перед малознакомым американцем без единого плана на жизнь за душой. Бен не упаковывает с собой каждую безделушку, выигранную Джозефом для него в автоматах с игрушками, потому что заводить романы на каникулах, а потом притворяться, что ни одного дня и ни одной искренней улыбки не помнишь – просто очередной пункт в списке дел каждого человека, и избавляться от таких человеческих зависимостей нужно так же, как и от наркотических. Бен не целует его на прощание, не держит за руку и не говорит громких слов, потому что они не в фильме девяностых, с их извечными хэппи-эндами и танцами под популярные хиты, не на Вудстоке с его перманентным счастьем, пахнущим марихуаной; потому что только дураки добровольно меняют океаны на лужи, потому что потому что, потому что, потому что Когда самолет, провожаемый взглядом Джо, теряется где-то за линией горизонта в направлении Лондона, Маццелло отворачивается от не по-осеннему яркого филадельфийского солнца и говорит: — За обед платишь ты. — И не подумаю.