Цена власти

Тяжело оно, бремя власти. Чем выше забрался, тем больнее падать. Ещё недавно тебе кричали: «Да здравствует хлебный король!», а недруги боялись тебя и дрожали, а сегодня все отвернулись, и ты — всего лишь жалкий узник, судимый твоими вчерашними обожателями и должниками. Да если бы все только знали, какой ценой достаётся эта власть! Слаенов забился в угол тесной клетушки изолятора и тихо заскулил. Он не мог поверить, что всё кончилось — жестоко, стремительно и совершенно глупо. — Эй, Слаеныч? — раздался за дверью приглушённый голос. — Сидишь? Тот подполз чуть ближе, вжался носом в слабую щель между дверью и косяком. — Сижу, — жалобно посетовал он. — Это ты, Японец? — Это Фока, — отозвался голос. Слаенов подавил разочарованный вздох. Фока продолжал: — Япошка позже подойдёт, он Викниксору в уши дует, чтоб не усердствовал с обвинениями. — Что там слышно? — А ничего хорошего, — мрачно ответствовал Фока. — Кранты тебе. Турка с Савушкой спелись, грозят взломать изолятор и всю морду тебе разбить. Ох и чудной Савушка, — Фока усмехнулся, — то ходил заморышем, слова поперёк не скажет, а теперь так взъелся — ничего не боится. И Турка уж больно зол, мутит воду, подбивает ребят на бузу. Как бы тебя сегодня ночью не накрыли прямо здесь. Крепко ты, Слаеныч, пожадничал. А мы говорили. Слаенов тихо взвыл, всхлипывая и размазывая слёзы. — Ладно, хватит скулить, — оборвал его Фока. — Что мне делать? — тот снова прильнул носом к дверной щели, тоскливо вдыхая запах свободы, за сутки взаперти успевший стать ему почти чужеродным. — Убьют же они меня, зверёныши. — Сегодня ночью выведу тебя, — глухо обронил Фока. Помолчал и добавил: — Если хочешь. — У меня нету теперь ни хлеба, ни денег, — Слаенов втянул голову в плечи. За дверью что-то зашебуршало, а после тяжёлое дыхание Фоки раздалось прямо у самой скважины. — Я с тебя денег не возьму, — еле слышно сказал он. — По-другому отплатишь — и дуй на все четыре стороны. — Как по-другому? — Как с Япошкой. У Слаенова перехватило дыхание. — Откуда ты знаешь?! За дверью раздался негромкий смешок. — А что же, ты думал, что самый хитрый? Да Япошка сам и выболтал — он когда под мухой, язык за зубами не держит, а то ты не знаешь. Плечи Слаенова скорбно поникли, он зажмурил глаза. Внутри всё сжалось от короткого отвращения, но внизу живота потянуло, заныло — болезненно и сладко. Стыдно было такое о себе знать, а ещё хуже — что, как оказалось, знал и Фока. А может, и кто-то ещё? Всех, кого нужно, Слаенов, конечно, приручил с помощью хлебных подачек и другой шамовки, умаслил деньгами, предоставил в личное пользование рабов-должников с младших отделений. И лишь двоих во всей Шкиде никак подкупить не удавалось. Сашка Пыльников, чокнутый истерик и борец за справедливость, всегда держался от него в стороне, а Японец... просто оказался хитрее: он без зазрения совести пользовался всеми благами от Слаенова, был дружелюбен, охотно предоставлял защиту. Однако не всё с ним представлялось так просто. * * * Однажды, прогуляв где-то в городе два дня и, видно, от души погужбанив, он вернулся под ночь навеселе, возбуждённый, весёлый. Приволок с собой две четвертушки, растолкал ребят. Позвали, как водится, к позднему столу и Слаенова. Все радостно накатили и гуляли, пока не кончилась водка. После расползлись по кроватям. Слаенов не пил — терпеливо ждал, когда друзья навеселятся, а после, зевая, отправился к себе в спальню. Завернул по пути в туалет и вдруг наткнулся там на Японца — тот курил в окошко, неустойчиво упираясь рукой в подоконник, обернулся на шум. — А... это ты. Поди-ка сюда, чего скажу... Слаенов не посмел ослушаться — будучи младше всего на год, перед четвёртым отделением он, однако, робел. Многим там уже перевалило за двадцать: в Шкиде практиковалось усиленное образование воспитанников, но те часто, несмотря на талант и ум, так и топтались на месте. За некоторых Викниксор даже сам хлопотал — устроил документы так, чтобы взяли сюда, а не во взрослую тюрьму. Японец всё что-то пьяно бормотал, распространяя тяжёлый дух перегара, жаловался на жизнь, крепко обнимал Слаенова, называя «самым лучшим другом», потом расцеловал в обе щеки и, будто дурачась, начал легонько щипать, хлопать пониже спины, словно девицу, тихонько хихикая и приговаривая всякую похабщину. — Хорош, ну и хорош, — он одобрительно провёл жёсткими пальцами по его лицу. — Щёч-ки гла-аденькие, сам весь такой... есть за что ухв-ватиться. Получше Маньки. Манька всем даёт, девка гулящая. А т-ты хор-рош! Иди ко мне, хочешь?.. Охая от чувствительных игривых щипков, Слаенов точно окоченел в его объятиях, беззвучно разевая пухлый рот. Попятился было, но Японец держал крепко и всё откровеннее прижимался, томно вздыхая. Кажется, он с пьяных глаз перепутал Слаенова с девушкой или допился до той стадии, когда уже всё равно. Но что же делать? Злить его и ссориться было опасно — никто в Шкиде не пёкся так о Слаенове, вызволяя из крупных неприятностей и защищая от вечно голодных по его милости должников, когда те снова затевали бунт против своего «господина». Японец между тем смеялся развязнее, дышал тяжелее. Лицо его покраснело, а мутные глаза масляно заблестели. — Слаеныч, друг ты мне или нет? — спросил он и обнял его рукой за шею, жарко дыша в ухо. — Друг, — отозвался тот, совсем оробев. — А раз мы друзья, можешь ты сделать кое-что? Для меня? — Японец хмыкнул, покраснел ещё больше, но продолжал смотреть жадно, выжидающе. — А... чего тебе надо? — опасливо осведомился Слаенов. — Если хлеба или сахарину, или денег, или ещё чего — то я... то чего ж... для своих я завсегда не против... вы же знаете. — Не-е, — Японец хитро прищурился и вдруг отстранился, окидывая оценивающим взглядом. — А до чего ты, паучок-ростовщичок наш, всё-таки красотка, — он цокнул языком. — Румяный, как сдобная булка. Повернись, я тебе скажу, как надо. Ну, поди, не бойся! Я ж тебя не заставляю, верно? Я только прошу. Мы друзья с тобой, да, Слаеныч?.. Что было делать? Пришлось подчиниться. Слаенов был умён и прекрасно осознавал, как шатко его положение «хлебного короля». Заручиться по-настоящему хорошей поддержкой не помешало бы, а каким способом — не важно. Заартачься он — Японец затаит злобу, натравит старших, взбаламутит всех. Он может. За его спиной стояла мощная сила — Фока, Бобёр и прочие. Отказать ему — Слаенова вся Шкида будет крыть в тёмную той же ночью. Он вздохнул и покорился обстоятельствам. А потом ему даже понравилось — Япошка никогда не грубил и действовал деликатно, почти нежно. Не подчинял и не унижал, да и после всегда утешал, а когда Слаенов кряхтел и хныкал от боли — ласково гладил и уговаривал потерпеть. * * * — Слаенов? — раздался громкий голос Фоки. — Ты заснул или как? Говори, согласен? Тот вздрогнул, очнувшись от воспоминаний. Поёжился — Фоку он побаивался, слишком уж силён и себе на уме. Кто его знает, что он выкинет. Сладить с ним умел только опять же вездесущий Японец, его закадычный приятель. Он даже позволял себе покрикивать на него иной раз. — Ладно, — сказал Слаенов тихо, — я согласен. Фока... — Чего? — Приведи с собой Японца. Фока хохотнул, почти не удивлённый. — Приведу, — пообещал с насмешкой. — Он и сам хотел. Жди ночью, — и кругом всё стихло в один миг. * * * Тягостно шли минуты в заточении. Слаенов мерил шагами комнатку, вновь предаваясь горестным мыслям о том, какой крах его настиг. Наконец, за дверью опять зашумели, завозились, чем-то ковыряя в скважине — с отмычкой в Шкиде прекрасно мог управляться почти любой, за редким исключением. Замок громко клацнул, и дверь распахнулась. На пороге возникли, загораживая проход, две тёмные фигуры. — Сидишь? — как ни в чём не бывало спросил Японец. — Ну, сиди пока. Давайте, что ли, покурим сперва, ребята. Страсть, как охота, с самого утра же кручусь. — Времени мало, — возразил Фока. В воздухе распространился привычный крепкий дух спиртного — Фока редко ходил трезвый, только когда оставался совсем на мели. — В Шкиде неспокойно, парни бузят. А ну как Викниксор засечёт или ещё какой халдей? Давайте по-быстрому, пока и нас здесь с нашим «паучком» заодно не закрыли. — Да, верно, — Японец поскрёб рукой взъерошенные патлы. — Прознают, что мы ему помогаем — нам самим конец. Ты, Фока, здоровый, может, и отобьёшься, а меня закопают. — Вот и я о том. — Фока посмотрел на присмиревшего Слаенова, с кротким видом ожидающего своей участи, и отвёл глаза. — Ну, чего застыл, — буркнул сипло. — Вставай как надо, не ломайся, чай не в первый раз. Молча сглотнув в горле комок, Слаенов повернулся лицом к стене, начал было наклоняться, но Фока резко остановил его: — Да ты сдурел? Не надо мне этого. Сказано же — времени в обрез, давай по-другому, чтоб быстро, пока не застукали. Немного повеселев, Слаенов развернулся обратно, покорно опустился на колени. Вскинул голову, смотря снизу-вверх, и замер, слабо улыбаясь. Фока шагнул к нему. — Я первый, а ты, Япошка, постой на стрёме. — А почему я?! — огрызнулся тот, но сразу понял, что бузить не время, и замолчал, отступая в коридор. — Скорее только, — бросил ворчливо. — И не слишком там... усердствуй, а то я тебя знаю. Фока уже не слушал его — мягким шагом скользнул вперёд, встал перед Слаеновым, расставив ноги, и аккуратно положил ладонь на его забинтованный затылок. Притянул ближе, спустил штаны. — Рот-то пошире открой, — шепнул нетерпеливо и в следующую секунду, не церемонясь, задвинул свой твёрдый орган Слаенову в рот — почти до конца. Застонал, крепко выругался. — Не реви, слышь? — сказал, вытирая пальцем с пухлых щёк жертвы невольные слёзы. — Восемнадцать годов, а всё как девка, твою мать... Эх и разбаловал тебя Япошка. Кабы я раньше знал... ох ты ж... — речь его стала сбиваться, запинаться. Фока ускорился, возбуждённо сопя, двигаясь всё резче, так, что Слаенов давился и горестно всхлипывал, но Фока уже не обращал внимания. Потом вскинул голову, сделал несколько глубоких толчков и удовлетворённо застыл. — Молодец, — он сыто выдохнул и любовно растрепал заплаканному Слаенову прилипшую ко лбу мокрую чёлку. — Правду Япошка говорил, хорошо умеешь, лучше любой шлюхи. Ладно... — он отступил, кое-как натягивая подштанники и брюки, мотнулся в сторону. — Эй, Япошка, где ты есть? Иди, твоя очередь. А ты — вытри сопли, что как девка. Не люблю я этого. — Что ты прискребаешься к нему? — послышался приглушённый голос Японца. Он деловито отодвинул Фоку в сторону, занимая его место, шикнул: — Иди, смотреть тут нечего. Тот неодобрительно цокнул языком, реагируя на командный тон, но послушался. Японец обернулся, проверяя, ушёл ли, потом вновь обратился к Слаенову, осмотрел пристально, качнул головой. Сунул руку в карман, вынул какую-то тряпицу и протянул ему: — На, оботри лицо. И не бойся, я не буду как Фока. Тот грубиян, силу любит, а я тебя нежно, хочешь? — привычно-ласково начал утешать он. Взял его за подбородок, приподнимая покорно склонённую голову. — Давай, сам. Ну? — Да, — выдохнул тот и облизнул сухие губы. В такие моменты он не любил себя. С Фокой всё было ясно — Слаенов не хотел с ним ничем таким заниматься, просто был вынужден, чтобы задобрить. С Японцем же... всё по-другому. Этот словно бы читал его как раскрытую книгу, читал и подло ухмылялся, зная все потаённые, спрятанные между строк мысли. Стоя на коленях и прилежно вбирая в рот его член, старательно посасывая, облизывая языком и вслушиваясь в судорожное пыхтение сверху, Слаенов жмурился и часто дышал, едва успевая перехватывать глоток-другой воздуха. Тяжело оно, бремя власти. И цена высока. По голове легонько прошлась тёплая ладонь, заботливо поправляя бинт, погладила ласково. Слаенов невольно потянулся, подставляясь под осторожные касания. А может, цена не так уж и высока?..