Они не понимают нас.

~~~       Глеб для меня больше, чем друг, чем парень, чем человек. Он для меня светловолосая Вселенная. Такая глубокая, ненормальная и голубоглазая Вселенная с философскими мыслями под гитару и холодными руками даже в жаркий летний вечер.       Мне так нравится его лицо при закате, когда глаза сверкают чем-то розово-оранжево-голубым. Когда дым от седьмой сигареты плавно заполняет итак прокуренное пространство и живёт в его лёгких. Когда он с презрением и всё-таки некой грустью смотрит вниз с балкона и, увидев очередного пьяного алкоголика, шепчет так хрипло и отчаянно: «Безнадёжен».       Мне так нравится его аромат, ключицы, противные устарелые песни в душе и такой же старый мешковатый свитер из далёких семидесятых, который он выбросит в окно при условии, что выбросит и себя тоже. — Я люблю тебя, Глеб… — прошептал я, невольно всхлипывая от нарастающих слёз.       Он стоял на балконе в одной потертой футболке, втягивая в себя дешевый никотин. Его холодный взгляд через плечо сильнее сжимал моё сердце, угрожая взорвать к черту. Внутри всё переворачивалось, а бабочки, словно в бедствии, разрывали меня изнутри, пытаясь вылететь. Выжить. — Скажи что-нибудь! — заорал я на всю квартиру с неимоверно тонкими стенами. — Хоть что-нибудь!       Я не смел к нему приближаться, но и уходить было бы преступлением. Поэтому я стоял так на одном месте, глупо плача, словно малолетняя девочка, которой не разрешают взять игрушку, которую она хочет больше, чем жить. — Что ты чувствуешь, Глеб? — уже спокойнее спросил я, пытаясь не сожрать свои итак покусанные до крови губы. — Ты не ебучий психолог, чтобы спрашивать меня о том, что же я блять чувствую! — злобно прошипел он, словно кобра, которая хочет спастись от своего врага.       Но я не враг. — Тогда ответь… — Какая разница, что я чувствую? — задал риторический вопрос он, резко повернувшись ко мне лицом.       Всё его тело было в крови. Аккуратный нос, полные губы, дрожащие руки, белая футболка. Всё было в этой странной кровавой жидкости, которая медленно сползала по нему и капала на пол. — Зачем ты это сделал?       Вскрытые вены весели так, будто свежее мясо на прилавке. По засохшим дорожкам на щеках снова потекли слёзы, обжигая чувствительную кожу. — Они не понимают нас. Они не понимают. Они лицемерные. Они эгоисты. Они любят только мои деньги. Они не хотят воспринимать меня. Они не понимают!       Звонкий возглас раздался по всей комнате в дешёвой коммуналке. Тлеющая сигарета обжигала пальцы Глеба, но ему уже было всё равно на эту убийственную боль. Что внутри, что снаружи. Он смотрел прямо в мои глаза, искал там душу, искал там свою веру в жизнь, но нельзя найти того, чего вовсе не существует.       Глеб, грустно улыбнувшись, подошёл ко мне впритык, а его худощавые руки легли на мои плечи, заливая меня алой кровью. — Потанцуй со мной, Артём… — прошептал Глеб, не переставая плакать. — Если любишь меня, то потанцуй со мной. — Но у нас нет… — …Музыка в нашей голове, — опередив меня, прошептал мне на ухо Глеб.       Мы начали медленно двигаться, однозначно, думая об одной и той же песне из нашего совместного детства. Тогда, когда гроза считалась для нас концом света, когда мы ещё были совсем маленькими и хотели узнать обо всём, что видим. Та песня, когда мы первый раз поцеловались, не понимая, что это вообще значит. Та песня, которая может убить и воскресить в одно мгновение.       Обнимая друг друга за плечи, мы кружились в ленивом танце, ныряя в этот омут чувств с головой. Бездна наших грёз заполняла пространство, а алая кровь со вкусом металла пропитала нас обоих, соединив в одну ДНК.       Его холодные губы, смешанные с обжигающими горькими слезами, последний раз коснулись моих дрожащих губ. Голубые глаза в последний раз зыркнули на меня, медленно теряя краску и жизнь. Его ледяная улыбка остановилась во времени, а последним словом было «раздражаешь».       Тело резко стало тяжёлым, нависнув на мне в смертельном танце. Сигарета в углу комнаты закончила своё существование, а холодный зимний ветерок с улицы проник в меня, преображаясь в ураган. Ураган, который одним лишь движением сорвал все маски, что мы так долго носили на протяжении всей жизни, посвящая её такой фальшивой актерской игре.       Но это кино никогда не выйдет в эфир. Не получит Оскар. Не будет символом чего-то воистину важного.       Наша жизнь — дешёвое кино по никому неизвестному каналу в ящике.       И прямо сейчас я обнимаю ледяной труп своего единственного близкого человека, пропитанный весь его кровью, и смотрю куда-то вдаль. В небытие.       Пустое пространство комнаты заполняется моим отчаянным зверским рёвом, которого я не в силах вытерпеть. Плакаты с какими-то рок-звездами невольно падают со стен из-за их же слабости. Громкие соседи бьют кулаками в железную запертую дверь, пытаясь взять самую свежую информацию.       А я обнимаю трупа, слушая в своей голове последнюю мелодию ламбады.

*вспышка*

      Весь в холодном поту и в засохших слезах, я резко сел в кровати, долбанувшись головой о крышу чердака. В носу чувствовался запах засохшей крови, а на часах в телефоне ярким жирным шрифтом было 4:00       Из-за дрожащих рук я с пятого раза разблокировал телефон и, найдя в контактах Глеба, написал ему: — Блять, Глеб, я люблю тебя! Люблю тебя очень сильно и мне похуй, если это не взаимно, просто ответь мне прямо сейчас. Хоть что-нибудь. Хоть один ебучий смайлик. Я хочу, чтобы ты знал, что я, блять, люблю тебя.       Дыша так, словно пробежал стокилометровый марафон, я молился всем богам и не только богам, чтобы он ответил мне. Сердце стучало настолько быстро и громко, что появлялось такое ощущение, будто его слышит весь гребаный мир. Холодный воздух окутывал меня в свои объятия, а звезды в ночном небе убаюкивали самой страшной песней. — Раздражаешь💙 — последнее, что я увидел, спокойно уже впадая в обморок.

он жив.