A Trip To Paris

Я шла по кладбищу с чёрным зонтиком в руке. Трава, которой почти не осталось, была совсем иссохшей, надгробия трескались из-за возраста и отсутствия ухода; небо было серым и мрачным, и только тысячи капель падали каждую секунду. Воздух был очень холодным и ветреным, но в нём присутствовал жуткий покой. Было около трёх часов в этот поздний декабрьский день. Если оглянуться вокруг, то можно было увидеть толпу людей, одетых в чёрное. Двухлетняя девочка в длинном красивом платье пока не понимала, что происходит вокруг неё. Мать, рыдающая вместе с мужем в его объятиях из-за потери дочери. Старик с грустной улыбкой думает о долгой и авантюрной жизни, которую могла бы прожить его внучка, будь у неё такая возможность. Я могла бы увидеть, как семья и друзья делятся своими любимыми воспоминаниями и рассказывают истории об умершей, но я была полностью сосредоточена на закрытом гробу, который был в паре футов от меня. Гроб был очень простым, тёмно-красного цвета с лакированными до совершенства чёрными ручками по бокам, сверху и снизу, и с серебряными линиями по краям. В гробу лежала восемнадцатилетняя девушка. У неё были длинные светлые волосы, похожие на золотые лучи солнца. Её глаза были цветом красивого голубого океана, в котором опытный моряк мог бы потеряться навсегда. Её кожа была светлого цвета. Она была здоровой девочкой, любила бегать, занималась йогой каждый понедельник, среду и субботу, занималась спортом, включая футбол и регби. Она долго болела, но узнала я об этом совсем недавно. Несмотря на то, что она была моей девушкой и лучшей подругой, она нашла в себе мужество сказать мне о своей болезни всего за несколько месяцев до своей смерти. Я была рядом в тот день, когда она умерла. Вместе со всеми, кто любил её. Её мать не могла совладать со своими эмоциями, а отец пытался быть опорой для семьи. А потом появилась я, не зная, где моё место. Как я узнала позже, Кларк диагностировали лейкемию вскоре после её десятого дня рождения, когда она ещё жила в Нью-Йорке. Её семья решила переехать в Калифорнию, чтобы у неё было лучшее лечение, но, несмотря на новые достижения в медицине, Кларк мало надеялась на полное выздоровление. Она перенесла ужасную боль и прошла несколько курсов химиотерапии. Она потеряла все свои светлые волосы, и её рвало каждое утро после химии. Но ничего не помогало. Поэтому она приняла решение, которое удивило бы её родителей и врачей и привело бы нас к этой дате. Она решила позволить своим красивым волосам расти и наслаждаться жизнью нормального подростка. Больше никаких химиотерапий, никаких визитов к врачу и больниц. Она устала от боли, которую это приносило, от всех взлётов и падений. Она решила оставить свою жизнь на произвол судьбы. Если её судьба жить — прекрасно. А если нет, то кому какое дело. Но в тот момент мы всё ещё не встретились, мы всё ещё не влюбились. У Кларк была авантюрная жизнь ещё до того, как я встретила её. Она любила путешествовать. Она мечтала поехать в Париж и посетить Эйфелеву башню. После того, как мы встретились и влюбились, она сказала, что хочет, чтобы мы вместе увидели огни Парижа. Мы должны были путешествовать по миру вместе, поступить в колледж и прожить долгую и полную жизнь, как бы долго это ни было. Мы также собирались поехать в Индию, Россию, а затем навестить мою семью в Австралии. В школе она планировала, чтобы мы учились в Калифорнийском университете в Беркли и получили степени. Она собиралась стать биоинженером, а я врачом скорой помощи. Мы хотели купить уютный дом и кошку. Мы должны были усыновить детей и дать им жизнь, которую они заслужили, смотреть, как они растут. Затем, прожив свою жизнь, мы собирались умереть вместе в покое и в окружении нашей семьи. Хоть она и знала, что умирает, но не вела себя как умирающая. Она вела себя так, будто у неё впереди целая жизнь. Она проживала каждую минуту как последнюю, она никогда не хотела ничьей жалости. Она хотела жить полноценной жизнью. Она была из тех людей, которые всегда старались сделать других счастливыми. Она помогала детям, обучая их, а потом покупала им мороженое. Она любила французскую кухню. Каждое воскресенье на завтрак она ела пирог с заварным кремом, а на десерт — домашнее шоколадное суфле. Её любимым цветом был красный. Стены в её комнате были тёмно-красного оттенка, в то время, как её простыни были либо чёрными, либо белыми. Она хотела создать протезы, чтобы те, кто потерял конечность, могли снова пережить прекрасные приключения. Она хотела помочь с физиотерапией тем, у кого есть шанс снова использовать свои конечности. Она была хорошим человеком, но умерла от глупой болезни. Она умерла, потому что у неё было то, от чего медицина пока не нашла лекарства. На нашу шестимесячную годовщину мы гуляли по набережной Венис-Бич. Она надела чёрную юбку и белую футболку, демонстрируя свою молочную кожу. Её светлые волосы были собраны в конский хвост, а на ногах были изношенные чёрные кеды. На мне были джинсовые шорты и тёмно-синяя футболка, которая контрастировала с моей загорелой кожей. Фланелевая рубашка была надёжно завязана вокруг талии. На моих ногах были чёрные «vans», а длинные каштановые волосы заплетены в беспорядочный пучок. Пейзаж вокруг нас был безупречным: с одной стороны океан и его бьющиеся волны, а с другой магазины и люди. Когда я смотрела на океан, я видела только горизонт, но могу сказать, что за ним было гораздо больше. На другой стороне люди танцевали, играли музыку, кто-то рисовал. Рестораны были переполнены людьми всех типов. Мимо нас проносились скейтбордисты и роллеры. Я увидела палатку хны примерно в пяти футах перед нами, но Кларк была на шаг впереди и уже тащила меня к ней. — Ну же! Давай сделаем парные татуировки, — сказала она. — Ладно, давай, — ответила я, а затем спросила, — что ты хочешь? — Как насчёт роз? Можем нанести их на предплечья. Я согласилась, и как только мы подошли, моя Венера сказала парню, чего мы хотим. Он кивнул и сразу начал работать над нами. Кларк сделали розу с шипами и виноградной лозой, которая обвивалась вокруг её запястья. Также были цветы поменьше и листья, раскиданные вокруг. Моя тату была на внутренней стороне предплечья, где три розы переплетались друг с другом. Средняя роза была немного больше, и стебель был свернут вокруг двух меньших. Как только мы закончили делать татуировки, мы вышли из палатки и пошли посмотреть на людей, которые рисовали. Одна из девушек рисовала набережную. В ней было столько деталей, что её можно было принять за фотографию. На её картине можно было увидеть каждое дерево, здание и даже полные посетителями рестораны. Парень рядом с ней рисовал океан, но он добавил свою фишку, поместив в волны цитату: «Спокойное море никогда не сделает моряка умелым», Франклина Д. Рузвельта. Океан был окрашен в красивый кристально-синий цвет, а буквы были тёмными. Песок выглядел нетронутым человеком, а на небе красовались идеальные белые облака. Посмотрев некоторое время на картину, я почувствовала рывок и заметила, что Кларк на что-то указывает. Это была гадалка. Когда мы подошли ближе, я вдруг почувствовала, как меня окатывает холод, но продолжала двигаться. Это было место что-то вроде дыры в стене с табличкой «Мадам Афина, Предсказательница». Снаружи стояла похожая на цыганку женщина, одетая в длинную серую струящуюся юбку с тёмно-фиолетовой накидкой. — Пойдём, я расскажу вам, что принесёт завтрашний день! — сказала она. — Многие знают прошлое, но мало кто знает, что ждёт их в будущем! Мы решили войти. Я подумала, что это, вероятно, ещё одна сумасшедшая дамочка, которая извергает совершенно случайные вещи, которые либо порадуют, либо удивят своих клиентов. Когда женщина села, она сказала: — Ах-х… юная любовь. Что за прекрасное зрелище. Так, так, сейчас достану карточки. — Думаешь, это всё по-настоящему? — прошептала мне Кларк. — Эм-м… возможно, кто знает? Давай просто повеселимся, — ответила я, не думая о том, что скажет эта женщина. — Отлично, карты у меня, — сказала она, перетасовывая их несколько раз, а затем обратилась ко мне, — не могли бы вы перемешать их и выбрать две карты, а потом вернуть мне? Я сделала всё так, как она попросила. Я дважды перетасовала старую колоду потёртых карт, прежде чем выбрать две случайные. Когда она посмотрела на карты, я заметила, как изменилось её выражение лица. Она просто смотрела на меня. Я подумала, как умно она хочет привлечь нас своей театральностью. Затем она сказала очень тихим голосом: — Это не может быть правильным. Она пробормотала что-то, что я не смогла разобрать, и снова перетасовала колоду, ещё раз прося меня выбрать две карты. Я понятия не имела, какие карты я выбрала, но по её лицу казалось, что я выбрала те же самые. Однако на этот раз на её лице была смесь счастья, растерянности и печали. Её глаза потемнели, когда она посмотрела на нас. Я могла видеть жалость в её глазах. — Можете сказать, что это значит, пожалуйста? — спросила я, раздражаясь и слегка нервничая. — Вы испытаете счастье и любовь, но впереди также большое горе, — сказала она серьёзным тоном. Кларк просто посмотрела на меня и сказала: — Пошли. Она, наверное, просто прикидывается! — затем она потянула меня за руку и раздражающе посмотрела на эту женщину, продолжив. — Похоже, она просто говорит это, чтобы обмануть людей, чтобы они заплатили ещё за дополнительную карту и чтобы им наплели ещё больше дерьма. Я никогда не видела, чтобы Кларк так себя вела. Она выглядела немного бледной, сердитой и испуганной. Я действительно не знала, что сказать, в конце концов, это была её идея прийти сюда. Поэтому я последовала её примеру, встала с места и сказала: — Хорошего вам дня, мэм. — И вам, — ответила она с эмоцией, которую я просто тогда не смогла понять. А потом мы втроём просто посмотрели друг на друга. Двое знают секрет, а один дурак. Мы вышли из лавки гадалки и сели на свободное место на скамейке, лицом к пляжу. Солнце начало садиться, и небо превратилось в прекрасную палитру пурпурных, розовых и оранжевых цветов. У меня было плохое предчувствие по поводу того, что только что произошло у гадалки, поэтому я повернулась к ней и спросила: — Что это было? Она даже не посмотрела на меня, она просто смотрела на закат и думала о чём-то. Поэтому я задала вопрос ещё раз. Затем она повернулась ко мне лицом и посмотрела в глаза, улыбнулась и мягко сказала: — Я правда не знаю, но мы должны проводить каждый день вместе настолько счастливо, насколько возможно. Мы продолжали сидеть, держась за руки и мечтая о том, что принесёт нам завтрашний день. Я представляла, как мы проведём остаток жизни вот так. Я не могла понять, о чём она думала, пока мы сидели и просто любовались закатом. Спустя год она открыла мне правду. Лейкемия. Провстречались полтора года, и только потом она рассказывает мне об этом. Я была просто вне себя от злости. Как она могла скрыть это от меня? Зачем она врала? Зачем она заставила меня влюбиться в неё? Как только она сказала мне об этом, я просто ушла из её дома. Мой дом был в двух кварталах, но я продолжала идти. Я не могла собраться с мыслями, мои эмоции менялись буквально каждую секунду, начиная с гнева и жалости и заканчивая печалью и страхом. Я спрашивала себя снова и снова, как ты можешь лгать тому, кого любишь? Вот, что значит любовь? Внезапно я поняла, что пришла туда, где всё началось — в нашу школу. Я почувствовала, что мои ноги подкашиваются. Я села и заплакала, рассердившись на неё за ложь, рассердившись на себя за то, что не заметила этого, и испугавшись перед тем, что будет дальше. Не спрашивайте меня как, но каким-то образом я добралась до дома. Это был красивый трёхэтажный дом в тёмно-сером викторианском стиле, с красивым задним двором и небольшим фонтаном для птиц спереди. Слёзы продолжали обжигать моё лицо, когда я побежала наверх, в свою комнату. Я просто хотела чувствовать себя любимой, но всё, что я чувствовала, это острую боль в груди. Я хотела верить, что этого сейчас не происходит. Я была так зла на жизнь… скажите мне, это справедливо, что молодая женщина, такой красивый и умный человек, словно Венера, вот так умирает? Разве это справедливо, что жизнь пытается забрать её у меня, когда я только нашла её? Когда всю жизнь я искала кого-то, кто понимает меня. А теперь это всё внезапно исчезает. Я вошла в свою комнату. Это милое и тёплое местечко, которое раньше было чердаком, но потом мой отец переделал его в спальню. С одной стороны комнаты стоял телевизор с плоским экраном, а на другой располагалась большая двуспальная кровать с красными простынями. Стены были белыми, и только куча плакатов висела на них. По полу были разбросаны тряпки и прочее барахло. На столе была куча бумаг, а возле кровати стоял скейтборд. Как обычно, родителей дома не было. Они постоянно работают, так что кажется, что они вообще здесь не живут. Видите ли мои родители обязаны своей компании, Вудс Инкорпорейтед. Мой отец генеральный директор, а мама — главный операционный. Они всегда слишком заняты, чтобы заботиться о том, что происходит в моей жизни или где я была весь день. Они никогда не интересуются моей учёбой и жизнью. Всё, что их волнует, это в какой колледж я пойду и чем после выпуска буду заниматься в их компании. Они даже ни разу не подумали, что, может, я не хочу работать в их дурацкой компании. Я не хочу создавать бронезащиту или новое оружие. Я хочу лечить, хочу заботиться о людях, а не придумывать как их быстрее убить. Но откуда им знать, что я чувствую? Но сейчас, впервые в жизни, я чувствую, что они действительно нужны мне здесь. Мне правда нужно с кем-то поговорить. С кем-то, кто выслушает меня. Но они снова исчезли. В этом месяце они в Китае, а потом летят в Афганистан для проверки работы их филиалов. И теперь я вновь одна остаюсь в месте, в котором я никогда не ощущала себя как дома. И вот я лежу в постели, замёрзшая, голодная и напуганная. Впервые за долгое время я вспомнила, что когда-то нам сказала предсказательница: «Вы испытаете счастье и любовь, но впереди также большое горе»; и я наконец поняла почему. Кларк солгала в тот день, когда сказала мне, что всё будет хорошо. Она знала, что гадалка имела в виду. Она знала, что уже идёт навстречу к смерти. Вот почему она сказала мне, что мы должны найти счастье друг в друге и всегда ценить эти моменты. Но она солгала мне, заставив поверить, что мы сможем прожить вместе счастливую и долгую жизнь. На протяжении двух дней мой телефон разрывался от звонков. Кларк звонила мне каждые несколько часов. Каждые несколько часов я видела фото двух влюблённых девушек. Каждые несколько часов я сбрасывала очередной звонок. Каждую ночь я засыпала в слезах. Но в то утро всё было по-другому, меня разбудил стук в дверь. Я подняла взгляд и заметила в дверях Рэйвен Рейес, мою лучшую подругу. У неё были короткие, густые чёрные волосы, совсем как у её мамы, Алисии. Она была загорелой и она была одним из самых умных людей, которых я когда-либо знала. Она решила поступить в Нью-Йоркский университет на факультет психологии. Я познакомилась с Рэйвен, когда мы учились во втором классе. На тот момент она и её семья переехали из Коста-Рики, поэтому говорила она только по-испански. Мы с ней сразу стали лучшими подругами, и наши родители шутили, что это потому, что мы не могли друг друга понять. Может, тогда это и было правдой, но сейчас мы очень хорошо знаем друг друга. Так что это было неудивительно, что она вошла и села на мою кровать. Я сразу поняла, что она здесь из-за Кларк. — Что, чёрт возьми, между вами произошло? Я слышала только, что была ссора, но всё выглядит так, словно у тебя умер кот, — спросила она с беспокойством. — Ссора? Она врала мне. Вот что произошло, — ядовито ответила я. — Что? Она изменила или что? — спросила она, и я просто не могла поверить, что она говорит такое. — Нет! Она бы никогда такого не сделала! Она просто забыла упомянуть о том, что умирает. И всё это время… я…. — я никак не могла закончить предложение из-за противного комка в горле и слёз на глазах. Всё, что я смогла сказать, это: — она умирает. — Подожди… ты говоришь о её лейкемии? — Так ты знала? И не сказала мне? Какого чёрта?! — сказала я, едва сдерживая гнев. — Во-первых, это был не мой секрет. Во-вторых, конечно! Помнишь, когда она пропускала школу? Как-то я пришла к ней домой, а она не выдержала и сказала мне, что происходит, — как ни в чём не бывало заявила она. — Почему она не рассказала мне? Почему она врала? — я была в замешательстве. Моя возлюбленная солгала о таком. Как я могла доверять ей? Я думала, что любовь основана на общении и доверии, а не на лжи и обмане. — Представь себя на её месте. Хотела бы ты, чтобы все знали, что ты умираешь? Её родители, особенно её мама, всё время ограничивали её в действиях. Она чувствовала себя нормальной рядом с тобой, в безопасности. Ты не была той, кто бы беспокоился о каждом её шаге, — сказала она с нежностью в голосе. — Да, возможно, но всё равно она должна была мне сказать. Она должна была знать, что я бы любила её несмотря ни на что. Что она может доверять мне, что «мы» не изменимся. Но она этого не сделала… вот, что больно. — И что же это значит? Ты считаешь себя настолько идеальной, что не можешь простить её за попытку защитить тебя? — Защитить меня? Серьёзно? Я открылась ей. Я позволила себе влюбиться и мечтать о будущем с кем-то, у кого его нет. Защитить меня от чего? Не знала, что лейкемия заразна. Рэйвен просто смотрела на меня, прекрасно понимая, что уже бесполезно пытаться вдолбить мне что-то. Она уже встала и начала уходить, но перед этим она сказала: — Раз ты не собираешься передумывать, то ладно… — и добавила, как будто забыла, — кстати, завтра у меня дома будет вечеринка, немного повеселимся с друзьями, прежде чем все разъедутся по колледжам. Ты идёшь, и никаких оправданий. Плюс, тебе это может помочь отвлечься, хотя бы на чуть-чуть. — Хорошо, увидимся. Обещаю, — я знала, что на этот раз не отвертеться. В конце концов, я не увижу Рэйвен, бог знает, сколько времени. У меня ведь нет планов в ближайшее время ехать в Нью-Йорк. На следующий день я проснулась и вспомнила, что Рэйвен говорила что-то о скромной вечеринке. Я встала с кровати и выбрала наряд из своего комода. Я надела чёрные джинсы, футболку с надписью «Нирвана» и чёрные «vans». Моя верная фланелевая рубашка была завязана вокруг моей талии. Я запрыгнула на свой чёрный Kawasaki Z900 и помчалась в дом Рэйвен. Её дом был примерно в десяти минутах от моего. Это был белый дом с чёрными дверьми. Внутри были деревянные полы, мраморные столешницы и белые стены. Когда я вошла внутрь, она уже начинала готовиться, поэтому я схватила со стойки пиво и поставила в холодильник. Затем я помогла ей разложить закуски в разные миски. Там были тарелки с читос, такис, лэйс, попкорн с чеддером и большой пакет чипсов из тортильи с соусом сальса. Пока народ продолжал собираться в доме, я решила взять пиво и сесть на зелёный диванчик посередине комнаты. Я насчитала примерно пятнадцать человек, когда огляделась, но я знала, что за полчаса их перевалит уже за пятьдесят. Когда я в очередной раз услышала, как открывается дверь, я увидела как вместе с близнецами Блейк, Октавией и Беллами, в дом заходит Кларк в своём белом летнем платье с белыми кедами, и я почувствовала себя буквально парализованной. Она была настолько красивой, даже лучше, чем я помнила. Я не знала, что делать. Она увидела меня и в своём «кларковском» стиле посмотрела мне прямо в глаза, слегка улыбнувшись. Затем она медленно подошла ко мне, словно хищник, преследующий свою добычу. Я просто сидела и не могла пошевелиться. Думаю, что именно это ощущает мышь, когда кот собирается напасть на неё. Она остановилась передо мной и спросила: «Тут занято?», но я ничего не ответила. Она просто сказала: «Полагаю, что нет», а затем села. Мы сидели так несколько минут, не говоря ни слова. А потом, сама того не заметив, я уже говорила ей насколько прекрасно она выглядит и как я счастлива, что она смогла прийти на вечеринку. Она снова улыбнулась и сказала: «Я бы ни за что на свете не пропустила это». После маленького разговора ни о чём, мы с ней встали и пошли к маленькой беседке на заднем дворе. Оказавшись там, я наконец набралась смелости спросить её, почему она лгала мне всё это время. Почему она не доверяла мне настолько, чтобы разделить её боль. — Я не говорила тебе, потому что люблю. Врачи говорили, что у меня была ремиссия. Он не должен был вернуться. Это не должно было стать проблемой. — Как долго? — От шести месяцев до года. — Ты боишься? — Смерть неизбежна, любимая. Ты единственная, о ком я беспокоюсь. Мы любим друг друга, и когда меня не станет, я боюсь того, что случится с тобой, — объяснила она. — Что ты хочешь сделать? — Что-то вроде предсмертного списка дел? — спросила она с растерянным, но задумчивым выражением лица. — Что-то вроде. — Я хочу поступить с тобой в колледж. Хочу путешествие во Францию и Россию, возможно в Индию. Ещё я хочу навестить твою семью в Мельбурне. Хочу помочь детям, у которых нет дома. Я смотрела на неё и начала смеяться. Не из-за её «предсмертного списка дел», а из-за моих страхов. Я боялась больной Кларк, я боялась девушки, которая будет сторониться своих мечт просто потому, что у неё больше нет времени мечтать. Но я ошибалась, в ней было больше жизни и борьбы, чем у каждого из нас. Она знала, что большинство из нас забывает, что жизнь — это дар, и что время драгоценно. — Хорошо. Начнём с бронирования билетов во Францию или первым делом ты хочешь слетать в Россию? Мы должны купить билеты в ближайшее время, потому что скоро летние каникулы, и все начинают куда-то летать, поэтому цены растут. И всё равно в какой колледж идти, в Калифорнийский, Нью-Йоркский или в Беркли, мы ведь уже подали заявки во все три. — Стой, ты серьёзно? — Ты как-то сказала мне, что нам следует проводить каждую минуту вместе, и мы будем. Я люблю тебя, и ничто… даже рак не встанет на нашем пути. Ты будешь счастлива, и для этого я сделаю всё, что в моих силах. — Я люблю тебя, — сказала Кларк со слезами на глазах и с самой большой любовью, которую я когда-либо слышала. Спустя два месяца пришли письма из колледжа. Мы решили посетить калифорнийский университет в Беркли, так как он был ближе к дому. Беркли предлагал медицинский и биоинженерный факультеты, так что это было просто идеально. День открытых дверей был только через пять месяцев, поэтому у нас было время слетать в Россию, а затем во Францию. На зимние каникулы мы поехали бы в Австралию, а на лето была запланирована поездка в Индию. Родители Кларк боялись наших поездок из-за возможной инфекции. Но мы с ней заверили их, что всё будет хорошо. Я думаю, они знали, что мы были готовы к этому и что у Кларк был только один шанс осуществить лишь некоторые её мечты. Они знали, как сильно я любила её и что я сделала бы всё, что в моих силах, чтобы убедиться, что она в безопасности, даже сократив нашу поездку, если бы она начала болеть. На следующей неделе мы поехали в Россию ни с чем, кроме рюкзаков и больших ожиданий. Мы приземлились в международном аэропорту Шереметьево. Мы посетили Кремль и Храм Василия Блаженного в Москве, а также Зимний дворец, Исаакиевский собор и, наконец, Петергофский дворец в Санкт-Петербурге. Внутри Кремль был так же прекрасен, как и снаружи. Купола были такими яркими и красочными. Мне понравился Петергофский дворец больше всего из-за садов, скульптур и красивого фонтана на входе. Сады были такими большими, и в них было так много деревьев. Мы решили помедитировать в саду некоторое время, потому что там было так спокойно, и мы оба почувствовали себя намного легче после этого. Все скульптуры были ангелами, и все выполнены из золота. Наконец, моя любимая часть — грандиозный фонтан, где посередине был ангел с поднятой головой, который выстреливал водой вверх. Через месяц мы покинули Россию и вернулись в Калифорнию. Оказалось, что здоровье Кларк пошло под откос. Через две недели после возвращения она уже оказалась в больнице. Палата, в которой она лежала, была очень простой, с обычной больничной кроватью и большими окнами. На окнах были простые белые шторы, доходящие до пола. Кровать была с односпальным матрасом и с голубыми простынями. Поскольку её иммунная система была сильно ослаблена, она была в изоляции, и все, кто хотел её навестить, должны были надеть специальный костюм. Мы с ней шутили, что это выглядит словно мы собираемся лететь луну, а не навестить девушку на больничной койке. Кларк на больничной койке с капельницей в руке выглядела бледнее обычного. В её теле было много разных проводов, некоторые соединялись с кардиомонитором, другие с кислородом, а некоторые я даже понятия не имела, для чего они нужны. Под её глазами были тёмные мешки, её лицо выглядело впалым, она была потной, и можно было сказать, что она уже теряла волосы. Подойдя к ней, я заметила, что она просыпается. Я увидела стакан с водой рядом с её кроватью и передала ей. Сделав несколько глотков, она подняла глаза и сказала тихим голосом: — Привет. — Привет, — сказала я со слезами на глазах. — Нет, ты не будешь плакать. Меня скоро выпишут, — сказала она тихим, но очень сильным голосом. — Ты снова проходишь химиотерапию, — я просто констатировала факт. — Да, и со мной всё будет хорошо. Через два месяца будет ремиссия, а через три — колледж, — заявила она с такой уверенностью, что, может быть, я могла бы ей поверить, и, возможно, у неё был шанс. — Хорошо. Когда была первая доза? — спросила я, стараясь оставаться оптимистичной настолько, насколько возможно. — Примерно неделю назад, — ответила она. Я смотрела на неё, хорошо зная, что она делает это для нас, для меня. Я знала, что она не хочет проходить через всю эту боль. Но так она пыталась показать мне, как сильно она меня любит. Она пыталась цепляться за жизнь. Позже в этот день мне позвонила её мама. Я помню всё слишком хорошо. Я сидела в своей комнате, просматривая документы, которые мне нужно чтобы мои родители подписали, прежде чем я уеду в колледж. Мне сказали, что Кларк плохо себя чувствует, что химиотерапия не помогает и что надежды больше нет. Её родители приняли решение прекратить лечение и забрать её домой, чтобы она умерла в покое и в окружении её вещей и людей, которых она любила. В перерывах между плачем её мама сказала: «Ты должна быть рядом с ней». Я просто сидела, прекрасно понимая, что испытывала такую боль, какой никогда раньше не ощущала. Но я также знала, что должна быть рядом с ней. Я говорила ей, нет, я дала слово, что буду рядом с ней несмотря ни на что. Я собрала вещи и оставила родителям записку. Не то, чтобы они волновались, но просто дам им знать, где я, на случай, если они вернутся домой. Когда я добралась до её дома, казалось, что там был весь мир и все они смотрели на меня. Я медленно шла мимо людей, которых знала, а некоторых и вовсе никогда не встречала. Когда я наконец вошла в её дом, её мама, Эбби, сидела в своём любимом кресле. Её глаза были опухшими от слёз, а кожа бледной, как у её собственной дочери. Казалось, что за пару дней она постарела лет на сто. Рядом с ней был её муж, Маркус. Он выглядел усталым и побеждённым. В доме было полно народу, но я была спокойна, как будто там никого и не было. Как только Маркус увидел меня, он улыбнулся, подошёл ко мне и крепко обнял. Затем он сказал: — Наша девочка держится изо всех сил, — я кивнула со слезами на глазах. Он взял моё лицо в свои руки, посмотрел мне прямо в глаза и сказал, — Я знаю, как тебе больно, нам всем больно. Но ей нужно, чтобы ты была сильной ради неё. Ей нужно, чтобы мы все были сильными. Она скажет тебе, что не боится, но я знаю, что боится. Ты должна помочь ей. Ты должна быть ей силой. Я знаю, как сильно вы любите друг друга. Она наверху. Не волнуйся, проведите столько времени, сколько нужно. Я начала подниматься наверх, в её комнату. Каждая ступенька была знакома мне так же, как и ступеньки в моём доме. Я провела очень много часов рядом с ней в этом доме. Но я знала, что в этот раз, в отличие от остальных, я не поднимаюсь наверх, чтобы провести время с девушкой, полной жизни и мечт, а чтобы попрощаться. Я открыла дверь. Она выглядела так, словно спала. Её голова уютно покоилась на подушке, по всей её комнате были развешаны плакаты. Разница была только в том, что в больнице у её кровати стояла куча аппаратов. Я медленно и тихо подошла к её кровати и села, просто наблюдая за ней. Она взяла меня за руку. Её рука была холодной. Она открыла глаза и улыбнулась мне, а затем мягко спросила: — Что нового? — Ничего особенного. Я планировала, чтобы мы провели неделю во Франции до начала семестра. — О, правда? И что бы мы делали всю неделю? — Я думала о дне в Париже. Увидели бы Эйфелеву башню, а затем мы бы пошли в музеи, о которых ты всегда говорила. — На Набережной Бранли? Но ты же ненавидишь художественные музеи. — Да, но я люблю тебя. — Я так тебя люблю. С каждым словом, которое она произносила, её голос становился слабее и слабее, всё тише и тише, пока его больше невозможно было услышать. Её глаза, очаровательные голубые глаза, в которых можно было заблудиться, глаза, в которые я влюбилась, были закрыты. Я не замечала, как раздался сигнал, пока Эбби с Маркусом не вбежали в комнату. Мой разум отрицал тот факт, что она была мертва, пока я не услышала рыдания родителей Кларк, а затем, когда я, наконец, пришла в себя, я тоже сломалась и заплакала вместе с ними, я плакала из-за их потери, из-за нашей потери и из-за моей потери. После похорон Кларк я не знала, что делать с собой и со своим горем. У меня не было времени думать ни о ком, кроме себя. Каждый день около месяца я устраивала вечеринку жалости к себе. А потом в один день Рэйвен просто пришла и спросила: «Какого чёрта ты тратишь свою жизнь впустую?». Я сказала ей, что действительно чувствовала. Я сказала ей, что хотела умереть и быть вместе с ней в холодной коробке. Что я больше не знала, как жить. Не знала как улыбаться, думать и даже дышать. Что во мне было так много боли, что буквально казалось, что моё сердце разрывается. Что я ненавидела просыпаться каждое утро и не находить её рядом. Что каждое утро, когда я просыпалась, первое, о чём я думала, это позвонить ей, пока факт о том, что она умерла, снова не окатывал меня ледяной водой. Никто не отвечал на звонки, она исчезла. Это было похоже на осознание того, что она умирает раз за разом. Это был бесконечный ад. Думаю, это был первый раз, когда Рэйвен действительно было нечего сказать. Она просто стояла и смотрела на меня. Она понимала, насколько сильно я любила её. Затем она медленно начала говорить о нас троих и спросила меня, помню ли я, как мы с Венерой встретились. Мы начали говорить о ней, как будто она всё ещё была в комнате, всё ещё была жива, и что она часть нашего разговора. В какой-то момент мы даже посмеялись над некоторыми её дурацкими идеями и глупыми шутками. Затем она крепко обняла меня и перед уходом сказала: — Это Кларк, которую ты должна помнить. Девушка, которая заставила тебя влюбиться в себя. Девушка с мечтами и ждущими её приключениями. Да, её больше нет. Но ты здесь, у тебя вся жизнь впереди. У тебя есть друзья и семья, которые любят тебя и которым ты нужна. Ты нужна мне. Следующая неделя была словно в тумане. Мне всё ещё нужно было подготовиться к поступлению в колледж, и у меня всё ещё есть билеты в Париж. Так почему бы не посетить Набережную Бранли и, возможно, даже Лувр. Я знаю, что не могу вернуть Кларк, но теперь я знаю, что могу жить так, как она хотела бы. Я решила завершить наш список. Я собираюсь путешествовать, закончить колледж и получить медицинскую степень, и я собираюсь помочь как можно большему количеству людей. Я знаю, что никогда не смогу полюбить кого-то так сильно, как любила её, но теперь я также знаю, что жизнь полна испытаний и невзгод и что любовь и боль иногда идут рука об руку. Я начинаю новую главу в своей жизни, главу, полную надежды и любви. Любви к себе и жизни, а ещё к самой красивой девушке, которая когда-либо жила на этом свете. Думая об этом, я услышала, как моё имя называют в системе аэропорта Лос-Анджелеса: «Александра Вудс, пожалуйста, пройдите на посадку №13 для вылета рейса AA 7208 в Париж.»