Её феминистка

Во рту начинает собираться слюна, и тонкой ниточкой размытая капля падает на пол, а за ней ещё две. Красный шарик идеально подходил по размеру рта, позволяя потрескавшимся губам обвить его и что было сил стиснуть, чтобы хоть так успокоить гнев внутри. Переплёт верёвок, удерживающих её, больше напоминал узор, красиво сотканный на белом полотне. Без одежды на виду у чужих глаз она чувствует себя неудобно, в каком бы положении ни оказалась. Из-за повязки она была лишена возможности видеть, но прекрасно знала, где находится. Где-то недалеко слышался чей-то игривый смешок и удары тяжелого каблука об пол. Одежда, если то, что находится на девушке, можно так назвать, издавала такие отвратительные звуки, словно терли пенопластом о стекло. Союз отдала бы всё, что у неё было, лишь бы узнать, как она попала в такую весьма нетипичную для её быта ситуацию. Самое постыдное для неё сейчас не осознание того, что она сидит обнаженная перед своим врагом и лишена при этом возможности двигаться, а то, что она не может вспомнить, как могла такое допустить! Эта потаскуха ещё и называет её всеми грязными словечками, какие только знает. Со временем Союз поняла, что так противно скрипит подошва её мучительницы, когда та делает обороты. — Такая послушная девочка, — похвалила ту нацистка, касаясь ладонью щеки своей старшей подруги, — Такая покорная, податливая. Как же ты хороша, как красива. Я завидую тебе, моя дорогая. Иметь такое богатство и никому не показывать. — СССР вздрогнула, почувствовав на своём соске что-то холодное, шершавое, зауженное у основания и расширенное в конце. Нетрудно было догадаться, что это. Подобного добра у немки навалом. Не дом, а мечта извращенца. Подойдя ближе, Рейх стянула с коммунистки повязку, видя, как озлобленно смотрит на неё лишь один единственный глаз подруги. Прикоснувшись к щеке ладонью, нацистка покачала головой, нервно усмехаясь, приличия ради сдерживая смех. — Пусто. Прямо как у меня в груди. Ах, Союз, мы не такие уж разные, как тебе кажется. — мурлыкнула немка, бросив повязку в свободное падение. Кончиком прутика она подхватила подбородок сильной и независимой страны, заставив смотреть на неё. — Ты сама не захотела по-хорошему принадлежать мне, моя феминистка... — усмехнулась девушка. — Моя собственность. Я не хочу видеть рядом с тобой посторонних, ты должна быть только со мной. Отныне я твой единственный союзник. СССР покачала головой, нервно дёрнув плечами. Немка скорчила гримасу, обозначавшую то ли обиду, то ли злость, постукивая прутиком по руке. От злости та что было сил взмахнула своим орудием, пройдясь по лицу Союза, оставив тем самым яркую, пылающую полоску. Резким и мощным толчком её с легкостью уложили на лопатки и наступили носом туфли на плечо, рекомендуя пока не вставать. — Ты будешь только моей страной, даже если для этого мне потребуется избить тебя до полуживого состояния. — прошипела Рейх, оставив прутик в покое, решив взять что-то более жесткое. На глаза попалась точно такая же игрушка для развлечений, только с удлиненным тонким хлыстом на конце, который свисал подобно веревке на удочке. Стоило только взять его руки, как заострённый конец тут же задёргался, болтаясь из стороны в сторону. Взмахнув пару раз, она услышала резкий звук, что означало, что качество резины, из которой был сделан хлыст, как раз такое, какое ей нужно. — Прости, Союз, но плохих, даже самых любимых девочек нужно наказывать. — с сожалением в голосе сказала девушка, после чего приступила к работе. С каждым новым ударом на теле появлялись разнотонные багровые цвета, и один краше другого. Шли они вдоль и поперек и даже наползали друг на друга. Нацистка старалась бить грамотно, не задевая голову и шею Союза, отдавая больше предпочтения ее спине и груди. Коммунистке ничего не оставалось, кроме как гордо и без звуков принимать поражение, что ужасно бесило Рейха. Какой смысл в этих побоях, если она не получает того, чего хочет? Союз думает, что вся такая смелая, и что даже это не заставит её думать о себе немного скромнее, но немка не так проста, как кажется. Присев на корточки, Рейх ладонью снова охладила воспылавшую от ударов щёку. — Всё ещё не хочешь подчиняться мне, глупышка. Ну хорошо, ты сама напросилась. Выпрямившись во весь рост, нацистка снова взмахнула своим оружием пыток, рассекая воздух. Кровавыми полосками покрылись её бедра и плечи, переходя с ярко-красного на бордовый, а оттуда уже на сине-фиолетовый. Такая гамма заводила немку, заставляя бить как можно сильнее, не обращая внимания на выступившие слезы нижней. Власть охватила её, заставляя делать как можно больнее. Рейх остановилась только тогда, когда из уст её страны донёсся слабый стон. Наполненные слезами глаза коммунистки казались ещё красивее, чем раньше. Её лицо блестело... Ах, как красиво! — Милее той картины за окном может быть только измученное лицо моей феминистки, — сказала Рейх, бросив на пол свой прутик. — Слаще крови — только уста твои. — подойдя ближе, Рейх опустилась перед её лицом, сев на колени своей страны, ослабив хватку игрушки у неё во рту, чтобы как можно крепче поцеловать любимую. Союз пытается укусить её, но немку в этом деле не переплюнуть. СССР дёргается, пытаясь спихнуть с себя наглую девчонку, мучаясь от шипящих ран, на которые та давила, чтобы ещё раз увидеть, как её возлюбленная жалко стонет, пытаясь набрать больше воздуха, но ей этого не позволяют. Наглые ручонки в кожаных перчатках что было сил сжали грудь коммунистки, заставив её стонать. Высунув язык, Рейх прикоснулась кончиком к выпирающему соску, а когда тот от холода затвердел, укусила его. Союз вскрикнула, глубоко дыша. Казалось, что её не укусили, а прищемили дверью. Рейх не знает меры — для неё не существует такого понятия. Если девушка чего-то хочет, она обязательно это получит, вне зависимости от сложности. То, что Союз не желает становиться лишь её страной, еще ничего не значит. Если коммунистка не хочет любить её добровольно, она заставит. Руки с груди плавно опустились к животу, словно мокрая кисть прошлась по холсту, окрашивая его. Недолго задержавшись, она продолжила свой путь, оказавшись в итоге там, где и планировала. Два пальца грубо согнулись прямо внутри Союза, надавив на клитор, заставляя её невольно ёрзать: то ли чтобы слезть, то ли чтобы получить больше. Понимая желание своей любимой, Рейх усмехается и давит сильнее, чувствуя, что та сама уже двигает бедрами, глубже насаживаясь на её пальцы. Русская хочет большего, и она этого получит. Вскоре, ей просто надоест эта пытка, и она станет уже в голос требовать чего-то более достойного, чем это. Долго ждать не пришлось. — Прошу... — только и смогла произнести СССР, не в силах держать глаза открытыми. Она становится покорнее и уже сама раздвигает перед своим врагом ноги, забыв про стыд. Нацистка победно улыбнулась, что аж глаза засияли. Избитая, измученная феминистка просит её сделать ей приятно. О, она не может в это поверить! Она была готова отдать всё за такие слова, но нужно было лишь немного. Не медля ни минуты, она взяла из своей коллекции ещё одну игрушку, предназначенную как раз для того, чтобы отправить Союза на седьмое небо от удовольствия. Разведя ноги своей любимой пошире, она погрузила продолговатый предмет внутрь, слыша дрожащий стон. Коммунистка снова зашевелила бедрами, пытаясь помочь себе получить желаемое. Игнорировать это было для немки пыткой, потому она решила помочь СССР. Обхватив основание игрушки рукой, она стала двигать ею, чувствуя, как предмет свободно проходит. Она вся мокрая от возбуждения, хотя Рейх не особо старалась. Чем быстрее темп задавала нацистка, тем больше стонов и криков получала в ответ. Видимо у её возлюбленной давно не было секса, раз она так остро среагировала на инородный предмет в ней. Секс-голодовка в её возрасте не желательна. Война войной, но и о себе забывать не стоит. Как же умело немка это делала! Она точно знает те места, по которым должен пройтись гладкий предмет, какая должна быть и его длина и качество, чтобы удовлетворить Союз. Она приласкает именно там, где нужно, не проигнорирует всё самое чувствительное. Отчасти Рейх была права. СССР и сама не заметила, как из простой феминистки, желающей равноправия, превратилась в радикальную феминистку, разочаровавшись в мужиках. Она перестала видеть разницу между теми мужчинами, которые много на себя берут, считая женщин мокрым местом, и теми, которые в принципе согласны с её позицией. Пока она рассуждала об этом, нацистка снова куда-то повернула инородный предмет, не прогадав, за что получила ещё один крик. Но на этот раз куда более лестный, чем обычно. Союз крикнула её имя! Причем, это не что-то вроде "Псина нацистская" или "Собака сутулая", а именно "Рейх", как мать назвала. Это так взволновало обладательницу данного имени, что она не смогла удержаться и не поцеловать губы, с которых оно слетело. Поцелуй был завершающей процедурой этой вакханалии. Они только коснулись друг друга, ощутив при этом целый букет охвативших их чувств. Однако завершением это было лишь для Союза, потому что немка настроена продолжать. — Так нечестно, liebe, так не пойдёт, — полуобиженным тоном сказала немка, стягивая с себя низ одежды. СССР смотрела на неё с недопониманием, но стоило только кружевным шароварам плавно соскользнуть с её худых ног, как тайное сразу стало ясным. Раздвинув ноги пошире, нацистка села ей на лицо, поглаживая свои худощавые бедра. Открыв рот, коммунистка высунула язык, пройдясь им по половым губам своей "наездницы", задев комочек нервов. Для неё это было не больше, чем поцелуй, а вот для Рейха это нечто — мозговыносящее. Она оказалась на редкость умелой, толкая язык глубже, причмокивая, будто действительно целовалась. Нацистка дала себе волю, произнося на своём немецком все грязные слова, которые только знала. Разумеется, они были направлены не в адрес Союза, но даже если бы это было так, коммунистка всё равно бы ничего не поняла, ведь совершенно не знает этот язык. — Да...да, Союз! Gutes Mädchen!...ах... — стонала Рейх, вертясь на лице своей любимой, что ужасно бесило лежачую под ней. Она бы попросила немку перестать, но одна малость ей мешала. Необычный привкус во рту и еле ощутимая вибрация дали понять, что на этом их соитие подошло к концу. Но только, пожалуй, на сегодняшний день. С трудом подняв свой таз, нацистка пересела на пол, точнее даже легла, прижавшись к любимой. Эта мелочь обязательно придумает что-то ещё гораздо веселее того, что было сегодня, но это будет потом. Сейчас коммунистка лишь думала о том, как прекрасно звучит слово "душ".