В ожидании чуда

      Годфрид Лимберг никогда ему не нравился, но, как говорится, течка зла - полюбишь и козла. Чем козёл Годфрид и воспользовался, справив половую нужду, а потом ещё и похвастался своим мудакам-приятелям.       Хвастался он недолго - ровно до тех пор, пока не выяснилось, что Виктор забеременел. Когда папаша Ауэрбах, прихватив трёх старших сыновей-альф, пришёл домой к Лимбергам, чтобы обсудить это, те попытались слиться, но не на тех нарвались. - А чевойто сразу мой сын? - папаша Лимберг оглянулся на мужа, ища поддержу, но тот был слишком пьян. - Мало ли с кем твой шлюшонок валялся? - Ничевойто. Твой сынок всему району растрепал, как пялил моего мальчика. Вот пусть теперь и отвечает. Виктору, между прочим, всего пятнадцать, я могу в полицию заявить. - Ищите других дураков. Когда мой Годфрид решит жениться - найдёт мужа получше. - Значит так. Если твой придурок не женится на моём сыне - сядет за растление малолетних.       Мнением Виктора и Годфрида на эту тему никто не поинтересовался. Свадьбу сыграли через месяц. Унылые посиделки в обшарпанном кафе чуть не вылились в пьяную драку - дружки Годфрида сцепились с братьями Виктора, но вмешался дедушка Лимберг и молодёжь, обменявшись угрозами и матерной руганью, разошлась. Старик был редкостным подонком и с ним старались не ссориться.       Виктор переехал к мужу в день свадьбы. В их тесной комнатушке было не развернуться, но это не имело значения, потому что они там только спали. Годфрид каждую ночь лез к нему в штаны, не обращая внимания на всё увеличивающийся живот. Сначала Виктор пытался отказаться - после скандала, устроенного роднёй, его тошнило от одной мысли о сексе; но потом привык и позволял мужу делать всё, что тот захочет, справедливо решив, что не стоит портить отношения.       Сопротивляться дедушке Лимбергу ему даже в голову не пришло; когда старый извращенец на следующий после свадьбы день усадил его к себе на колени и, мерзко улыбаясь, принялся ласкать его гениталии, Виктор скромно улыбнулся и сделал всё, о чём его попросили. - Хороший мальчик, - дедушка вытащил пальцы из дырки внукова мужа и, довольно всхрапнув, засунул туда длинный огурец. Он всегда использовал для случки овощи - его собственный член давно уже не стоял. Он был очень изобретателен во всём, что касалось изнасилования - годы в тюрьме не прошли зря.       Школу Виктор бросил и целыми днями занимался хозяйством, помогая свёкру, который постепенно спихнул на него всё самое тяжёлое и неприятное. Он не обращал внимания на то, как трудно зятю. - Беременность не болезнь. Давай, не переломишься, не принц.       Так они и жили : Лимберг-старший бухал не просыхая; Годфрид всё свободное от работы время торчал в гараже, бесконечно ремонтируя найденный на свалке мотоцикл; папаша Лимберг, счастливый тем, что дед наконец-то оставил его в покое, шпынял зятя с радостью раба, нашедшего кого-то ещё слабее себя.       За всё время от свадьбы до рождения ребёнка Виктор видел свою семью лишь однажды. Выждав, когда свёкор и дедушка уйдут по своим делам, он быстро прошмыгнул через два переулка в родительский дом. - Пап, можно мне вернуться? - С чего это? - папаша Ауэрбах смерил сына презрительным взглядом. - Ты знаешь, чего мне стоило выдать тебя замуж? Хочешь, чтобы люди считали тебя шлюхой? - Но ты ведь сам не замужем, а у тебя семь детей и тебя никто не считает...       Договорить он не успел - отец наотмашь ударил его по щеке, так что в ушах зазвенело и на глазах выступили слёзы. - Убирайся. Я не собираюсь содержать тебя и твоего наёбыша. Чтоб я тебя больше здесь не видел.       Роды начались внезапно, спасибо, что хоть не ночью. Когда они добрались до больницы, боль в животе стала невыносимой. Его провели в приёмный покой, медбрат велел ему раздеться и наклониться. Даже сквозь накатывающие волны схваток Виктор почувствовал, как ему что-то вставляют в попу. - Что...что вы делаете? - Клизму. Так положено. Туалет вон там, иди быстрее, а то не донесёшь. - Зачем? - Затем, что я за каждым говно с пола убирать не собираюсь.       Потом его отвели в родильный зал и велели ходить взад-вперёд, массируя живот. - Но я же...мне больно! - Ебаться не больно было? Потерпишь, не помрёшь. И не зови нас раньше времени. - Но я же рожаю! Ребёнок... - Да нихрена ты ещё не рожаешь. Вот когда боль переместиться от живота к копчику - вот тогда всё начнётся. А до тех пор чтоб мы тебя не видели и не слышали.       Виктор не знал, сколько прошло времени. Ему было очень холодно и страшно, но он послушно ходил из угла в угол, держась за живот. Он плакал, стараясь только всхлипывать потише, чтобы медбратья и акушеры в соседнем зале ничего не заметили. Ему было очень обидно : в фильмах и сериалах беременного омегу всегда окружали заботой, баловали. На героев сериала никто не кричал и массаж им делали врачи, чтобы не навредить ребёнку. На ребёнка Виктора - как, впрочем, и на него самого - всем было плевать. Он старался думать о хорошем - о чуде, которое происходит в его жизни прямо сейчас, о малыше, которого он совсем скоро возьмёт на руки, но ничего не получалось. Мысли упорно крутились вокруг всего несправедливого и плохого, что случилось с ним за последние семь месяцев. Скандал, который устроили ему отец и братья, когда он вернулся после течки домой; дурацкая свадьба с Годфридом; свёкор, постоянно срывающий на нём злость за свою неудавшуюся жизнь; дедушка Лимберг - старый уголовник-извращенец, который хватал его за член в присутствии зятя и внука, не смеющих с ним спорить.       Боль была такой внезапной и сильной, что он закричал дурным голосом и упал на колени. Бёдра моментально онемели, ягодицы словно пронзил раскалённый прут. На его крики прибежали двое, быстро подхватили его под руки и потащили в соседний зал. - Вот, теперь началось. Потерпи родненький, теперь всё быстро будет. Полчаса - и ребёночек родится. Вот, ложись сюда...- пожилой медбрат ласково гладил его спину и плечи. Второй, помоложе, резко толкнул Виктора вперёд. - Ложись давай. Да не так, лицом вниз. Грудью вот сюда, а живот в выемку. Руками держись здесь. Ноги задирай! Сюда, на перекладины, да раздвинь пошире, а то ребёнка придавишь, - на кафельный пол с грохотом упало жестяное, плохо вымытое ведро, прямо перед лицом Виктора; его тут же затошнило от запаха чужой рвоты. - Наблюёшь на пол - заставлю вытирать. Понял?       Ответить Виктор не смог, его трясло от страха, боли, холода и слёз. Всё происходящее казалось дурным сном и он щипал себя за руку, чтобы проснуться. - Тише, сынок, всё хорошо. Ты в бога веришь? Почитай молитву, тебе сразу легче станет, да и время быстрее пройдёт, - пожилой медбрат убрал с его лица мокрые от пота волосы. - Что ты с ним сюсюкаешь? - Жалко его, он же сам ещё ребёнок. - Когда зад перед альфой отклячивал - был взрослым. Достали эти тупые малолетки.       Он так и не смог вспомнить ни одной молитвы, только крепче стиснул руками поручень. Когда боль стала совсем невыносимой, у него потемнело в глазах, а звон в ушах был таким сильным, что он не услышал крика своего наконец-то родившегося ребёнка. - Да, прикинь, сказали две недели лежать. А я что, всё один делать должен? Не зять, а катастрофа. Вспомни, я с самого начала говорил...       Виктор мыл посуду, стараясь подслушать сквозь шум воды, о чём говорит по телефону свёкор. После родов прошло больше недели и он почти оправился. Единственной проблемой было колено, которое он вывихнул, когда упал, слезая с родильного стола. Нога, забинтованная от бедра до ступни, сильно болела при ходьбе, но отлежаться Виктору не дали. Как только он вернулся домой, папаша Лимберг заявил, что сам займётся внуком, чтобы зять не отвлекался от хозяйства. На самом деле, ребёнком тоже занимался Виктор - свёкор пихал ему малыша, как только тот пачкал пелёнки или начинал плакать. Готфрид праздновал рождение сына в гараже с дружками-байкерами, не обращая никакого внимания на мужа.       Радовало Виктора только одно - за те несколько дней, что он был в больнице, арестовали дедушку Лимберга. Без него в доме стало как будто легче дышать и Виктор, гладя бельё, мечтательно улыбался, представляя как всё будет, если старого урода посадят. Учитывая количество предыдущих судимостей, срок обещал быть большим и шансы на то, что дед умрёт в тюрьме и никогда больше не вернётся, приближались к ста процентам. С Готфридом они, считай, просто соседи по комнате, а Лимберг-старший вечно спит пьяный в своём углу - главное, не забывать вовремя приносить ему выпивку. Остаётся папаша Лимберг, но это почти не считается.       В соседней комнате заплакал малыш. Виктор подождал с полминуты, что его успокоит дедушка, но дождался только окрика : - Подойди к ребёнку! Что, не слышишь? Горе, а не папаша.       Передвигаться быстро с больной ногой и с костылём Виктор не мог и, когда он добрался до кроватки, запах грязных пелёнок уже ощущался по всей квартире, а личико сына было красным как помидор.       Выбрать имя сыну ему не дали. О том, что его ребёнка зовут Лотар, он узнал при выписке из больницы - папаша Лимберг оформил все документы без него. Виктор попытался возмущаться, но получил отпор : выговор за то, что не сумел родить альфу и за расходы на лечение колена. Семья Виктора, наконец-то соизволившая о нём вспомнить, ему не посочувствовала. Им было наплевать на новорождённого омегу так же, как на его отца.       То, что из дома придётся уйти, Виктор понял в тот момент, когда узнал, что дедушка Лимберг возвращается из тюрьмы. Полиция продержала его в следственном изоляторе несколько месяцев, но так и не смогла получить прямые улики, а косвенных для суда оказалось недостаточно. Старого урода должны были выпустить через неделю и вся семья дрожала от страха, пытаясь на людях изображать радость. Виктор, успевший отдохнуть и расслабиться за время отсутствия старика не сомневался, что тот снова начнёт к нему приставать. При мысли о гадкой улыбке и морщинистых руках деда, об овощах, которые они будут вместе выбирать в магазине ("смотри, какой большой толстый кабачок, Вики, или ты сегодня хочешь морковку?") его затошнило, в комнате как-будто стало меньше воздуха.       Беда была только в том, что уходить ему было некуда. Отец его не примет, как не принял тогда, до рождения Лотара; и не потому, что не любит - у него действительно нет лишних денег на сына, который, по его понятию, устроился в жизни очень хорошо. А друзья Виктора все были ещё школьниками - он вышел замуж первым - и жили с родителями.       Он пытался придумать выход из надвигающегося ада, но ничего не приходило в голову, а день возвращения дедушки всё приближался.       Спасение пришло в пятницу, за два дня до того, что Виктор называл в мыслях катастрофой. Листок с рекламой кризисного центра для омег и женщин, находящихся в тяжёлой жизненной ситуации, попался ему на глаза в супермаркете. Он быстро сунул его в карман, не понимая зачем, но чувствуя, что в этой бумажке кроется решение всех его проблем.       В Центр он приехал днём, улизнув из дома, когда свёкор засел с журналом в туалете. В трамвае ещё раз перечитал листовку. "Поможем в день обращения". То, что надо. Он посмотрел на спящего в слинге Лотара и поправил ему съехавший на бок чепчик. У них всё будет хорошо.       На входе в Центр он наткнулся на парня и мужчину, мывших пол. У парня была разбита левая сторона лица - на уже начинающем желтеть синяке резко выделялись болячки и чёрные нитки хирургических швов. Их взгляды встретились. - Стоять. Тебя папа не учил вытирать ноги, когда заходишь с улицы? - Извините. - Ещё один дармоед пожаловал. Уважай чужой труд, - от насмешливого взгляда и злого голоса Виктору захотелось сбежать, настроение моментально испортилось. - Лиз, прекращай, - мужчина, омега лет пятидесяти, вынул сигареты. - Да я ещё и не начинала, - Виктор сообразил, что Лиз, несмотря на едкий запах альфы, женщина. Он испуганно посмотрел на омегу. - Ты что-то хотел? - Да, я...не подскажете...- он протянул ему листовку. - Тебе направо и в конец коридора. Только там очередь, - омега посмотрел на него с сочувствием. - Ничего, я подожду. Спасибо.       Очередь оказалась не очень большой, но двигалась так медленно, что Лотар успел испачкать все запасные пелёнки, которые взял Виктор. Когда он наконец зашёл в кабинет директора, у него кружилась от голода голова.       У него проверили документы, долго расспрашивали о семейном положении, дали заполнить какую-то анкету. А потом директор сказал. - Виктор, понимаешь...Боюсь, что в данный момент я ничем не смогу тебе помочь. У нас нет свободных мест, Центр переполнен, а твоя ситуация...она не критическая. - Но как же...я не могу вернуться домой! - Почему нет? У тебя есть жильё, ты не голодаешь, тебя не бьют. Насколько я понял, твоя проблема только в том, что ты не любишь своего мужа и плохо ладишь со свёкром. Это неприятно, конечно, но извини, угрозы твоей жизни это не представляет.       Он ещё что-то говорил : об омегах, которым пришлось намного хуже и о необходимости принимать прозу жизни - ведь невозможно же всегда получать только удовольствие, но Виктор его не слушал. Он весь день мечтал о том, что больше никогда не увидит никого из Лимбергов и мысль о возвращении в ненавистную квартирку свёкров оглушила его. Он чувствовал, как по щекам стекают слёзы, но руки были заняты Лотаром. - Или есть что-то ещё, о чём ты не сказал?       В памяти всплыли мерзкие старческие руки дедушки Лимберга, шарящие у него в трусах, его шёпот "хороший мальчик". Горло сдавило тошнотой, невозможностью рассказать о своём позоре (и свёкор всё знает, потому что старик делал это и с ним тоже, год за годом). Накатило отчаяние от невозможность доказать, что он действительно нуждается в помощи.       Несколько минут они сидели молча. Директор тяжело вздохнул. - Сделаем так. Ты придёшь ко мне через месяц. И, если ты всё ещё захочешь уйти из дома, мы подумаем, что можно сделать.       Виктор вышел из Центра на негнущихся ногах. Сел в первый попавшийся трамвай, не глядя на маршрут и смотрел в окно. Его выгнали. Домой возвращаться нельзя. Идти некуда.       Захныкал голодный Лотар; его пелёнка опять была грязная и намочила через промокший слинг футболку, но Виктор не замечал этого. Он тихонько укачивал плачущего сына, в голове было пусто. - Конечная, - кондуктор тряхнул его за плечо.       Виктор оглянулся - район был незнакомый. Когда он выходил из трамвая, водитель и кондуктор смотрели ему вслед. - Наркоман что ли? - Да нет, не похож. - Может, полицию вызвать? - Зачем? - Не знаю. Парень-то не в себе, да ещё с младенцем.       Виктор пошёл прочь. Он шёл очень быстро, почти бежал, пока трамвайное кольцо не скрылось из вида. Только тут заметил, как громко плачет Лотар и вспомнил, что не кормил его с обеда. В кармане нашлась мелочь - как раз хватит на одну баночку детского питания.       Когда он оглядывался в поисках магазина, ему в голову вдруг пришёл ещё один вариант, такой простой, что он сам удивился, как не подумал об этом раньше. Он снова огляделся и нашёл то, что нужно на другой стороне улицы. На душе снова стало легко, как утром, когда он увидел листовку кризисного центра. Он сунул деньги в карман и, крепче обняв сына, пошёл к пешеходному переходу.       Такие дома он видел в рекламе по телевизору - новостройка, доступное жильё для молодых семей. На трёх первых этажах располагались магазины, салоны красоты и адвокатские конторы. То, что надо.       Когда он вышел из лифта, его кольнуло сомнение - стоит ли брать с собой Лотара? Немного поколебавшись, он покрепче завязал слинг. Посмотрел на маленького омегу и подумал, что выбрал правильный вариант, гораздо лучший, чем кризисный центр. Если у него всё получится, то его сыну не придётся всю жизнь терпеть это дерьмо - тупых быдланов родственников и всяких извращенцев. У них всё будет хорошо.       Парапет крыши оказался намного выше, чем казалось с тротуара, к тому же обтянут сеткой. Лезть наверх было неудобно, но Виктор справился. Он ободрал руки и снова ушиб больное колено, но это было не важно.       Он прошёлся взад-вперёд по узкой - не больше полуметра - кирпичной кладке, выбирая место внизу, где нет проводов. С высоты тридцати этажей машины казались крошечными, а люди почти невидимыми. Он немного постоял, подставив лицо под лучи заходящего солнца, чувствуя, как развеваются на ветру волосы. Крепче прижал к себе сына и прыгнул вниз, прочь от всех проблем.       КОНЕЦ.