Темный час перед рассветом

… Люди слабы и хрупки, они похожи на сделанный из металла цветок — кажутся столь прочными и красивыми, но стоит лишь сжать или разогреть посильнее, как треснут, сгорят, рассыпятся. Защитные механизмы удивительно сложной системы порой чудовищно сбоят, уходят в отказ в самый неподходящий момент, оставляя носителя на растерзание заразы. Пертурабо не нужно даже закрывать глаза, чтобы вспомнить детскую фантазию: маленький командный пункт в голове, где суетятся человечки, над головами ярко мигают алые огни, воет сирена. Тело в опасности, жизнедеятельность под угрозой. Каллифона вздрагивает и заходится тяжелым, рвущим легкие кашлем, ворочается с тихим стоном и снова погружается в пучину видений… Или темноты? Пертурабо не может сказать, пусть ему и хотелось, о, как хотелось бы отправиться туда, где сейчас блуждает ее душа. Девичья рука, лежащая в его громадной ладони, ненормально горячая, даже для него — а уж юноша знает, что кожа его в разы теплее, чем у всех вокруг. Каллифона, будучи младше, как-то смеялась: «Братик, тебя обнимать — как прижиматься к стене кузницы, той, у которой печка». Пертурабо помнит это так же хорошо, как любой из своих чертежей, как очертания огромного звездного вихря, недремлюще следящего за ним, манящего и отпугивающего одновременно. Все, что связано с сестрой, от их первой встречи и до этого дня, отложилось в закромах его разума, месте, недоступном другим, где спрятаны нежность, радость, теплота и эта прекрасная, мерзкая, животворящая надежда. Каллифона снова стонет, бормочет что-то бессвязное; по алой щеке стекает слеза. Пертурабо аккуратно укладывает ее руку поверх тонких белых простыней и смачивает висящее на изголовье полотенце холодной водой из миски; бережно, будто боясь ненароком сломать хрупкие косточки или оставить синяк, слишком сильно нажав пальцами, обтирает лицо, шею, плечи больной. Сестренка уже начала расцветать, скоро из угловатого подростка она превратится в прекрасную юную девушку. «Если выживет», — напоминает голос в голове и Пертурабо сильнее сжимает зубы, борясь с приступом бешенства внутри. Он ненавидит быть слабым, не контролировать ситуацию, оставаться пассивным наблюдателем, знать — вот сейчас я могу лишь стоять в стороне, никак не влияя на происходящее. Лекарство, законченное сегодня, должно подействовать, помочь ослабленному телу выкарабкаться из пылающего ада болезни, похожего на разверзнувшийся кратер вулкана, где только жар, пепел, и смрад испарений. Но всё же, всё же! Пертурабо отогнал от постели сестры слуг и выставил за дверь этого бездарного докторишку, лопочущего что-то про сложный случай и маленькие шансы. Они всего лишь люди, у них нет его ума и проницательности — конечно, они все не смогут позаботиться о бедной Калли так, как ее брат. Он точно знает, что делает, а если и это не поможет — отправится за душой сестры хоть бы и в небесный вихрь, или глубоко в недра Олимпии, или… Плевать! Найдет, вернет и сделает для Каллифоны новое тело, лучше, крепче, выносливее, которое никогда не подведет ее так, как сейчас мешок из плоти. Юноша склоняется над сестрой, отбрасывая соскользнувшие с плеч черные пряди, касается губами девичьего лба, а потом быстро, украдкой целует висок. Все будет хорошо. Он здесь, он рядом, со всем своим могучим телом и невероятным умом, он защитит ее от любого врага, как внешнего, так и внутреннего. Возвращайся, Калли, давай, ты сможешь. Ты должна. Я отказываюсь жить в мире без тебя, я не хочу быть здесь, если ты покинешь эту суровую землю, я не хочу… Не желаю быть один.