Не просили

А мы никогда не просили о таком. А нас тоже никто не попросит, заранее предугадывая унизительный отказ. Эти просьбы изжили себя, растрескались льдом на реке и потонули в извечном шуме улиц. Все утонут. Не стоит бояться, мальчик. Думаешь, я боюсь меньше? Но здесь каждый день за спиной шепот. Здесь не говорят много – боятся сболтнуть лишнего. Здесь взрослеют рано и учатся рано. Все учатся. А ты совсем не любишь играть, но приходится. У тебя выгода в крови и в воспитании. Ты же не жеманный аристократ, не охотник, не дуэлянт. К чему все эти маски? Достаточно одной – у меня есть только одна. Всегда казалось, что одной достаточно. Всегда, пока я тебя не встретил. А для меня так и осталось загадкой, веришь ли ты в любовь. Ты ведь все время увивался за девушками. За сестрой, холодно-расчетливой, был для нее вроде любимой игрушки – красивой, по праву рождения доставшейся. За Ростовой – этой, в сущности, еще девочкой, наивной и очаровательной, но, Бог мой, вы с ней рядом будто небо и земля. Ты любил их? Заблуждением было бы считать так. Где же истина, князь? А ты никогда не был ни глупцом, ни трусом, что бы другие ни говорили. Я тебя видел в самых дерзких проделках, я тебя сам на них подбивал. Ты мне не отказал ни в одном споре. Попроси я, ты бы и царя вызвал на дуэль. И, ах, эта история с медведем… А я знаю, как никто, – на это требуется большая смелость. Но это другая смелость – юная, безбашенная. На войне такое не проходит; там нужно хладнокровие, там нужна жестокость – в тебе этого ни грамма. Так зачем же ты пошел на войну, мальчик? А ты умел смеяться так звонко, искренне, и в твоих серых глазах загорались искорки. Я рассказывал байки, по-армейски пошлые, не вяжущиеся со столичным обществом совершенно. Я готов был на самое абсурдное – только бы ты смеялся. Я в твоем смехе топил собственную горечь. А я так и не узнал, чего ты по-настоящему боишься. Знал: ты не любишь оставаться один после захода солнца. Знал: не любишь холод, вечно прячешь тонкие пальцы в перчатках. Знал, что ты боишься бедности и старости – отшатываешься от нищих на улицах и подолгу смотришь на собственное отражение в зеркале по утрам. Верь или нет, Анатоль, но ты и через много лет, и оборванный, и обездоленный, остался бы для меня красив. А я по-прежнему не уверен, были ли мы в тот вечер пьяны. Там было темно, и отблески каминного пламени плясали в твоих волосах. Мы сидели в тишине, совсем близко друг к другу, но ты мыслями находился далеко. Я твои чуть дрожащие губы и пальцы списал на алкоголь – дело для нас не новое. У меня в голове все смешалось, было жарко и сонно. Я не помню, кто первый начал это – потянулся к губам другого. Нам тогда стало еще жарче. Я не помню, кто первым избавился от одежды – с утра мы ее нашли раскиданную по всей комнате. Я вообще плохо помню ту ночь. А она была прекрасна. Мы были прекрасны. А знаешь, Анатоль, я скучаю по тебе так, что больно дышать. Так, что жалею, что сам не погиб на проклятой войне. А мы никогда не просили ни о чем таком, не просили ведь?