В глазах любящих

Она рыдает: «Я полна огня», Но ей никто не отвечает, — «Что грех мой заберет, спасет меня? Иначе я скончаюсь». Альфред Теннисон, «Дворец искусств»

      Ваня всегда была лишней. Иногда она думала, что её не любят, и даже не ставила этот факт под сомнение. Её просто не признают и не замечают. Она воспринимает это как само собой разумеющееся. Как пение птиц на рассвете, как дождь осенью и уж точно как монокль, который всегда был у отца, и он его никогда не снимал. И удивительно то, что друзей в таком доме ей так и не удалось завести, это если конечно думать, что мать — это мать, а не подружка которой можно рассказывать всё, что вздумается.       В какой-то момент она просто возненавидела Пятого. Он исчез. И внимания на неё стали обращать ещё меньше. Все то и дело пытались найти хоть одну зацепку. Первую неделю этого ада она запомнит навсегда. А жизнь Академии с тех пор разделилась на «до» и «после». Хотя для Вани изменения были незначительны, но отец стал более жестоким к её родным. И почему-то она чувствовала в этом свою вину. Ваня корила себя за это чувство, она старалась приучиться не обращать внимания на тех, кто не обращает внимания на неё, но как всегда ничего не получалось.       Ах, как же она мечтала быть похожей на Эллисон. Быть с хотя бы маленькой крупицей способностей. И когда она взяла в руки скрипку, то думала, может хоть тут она будет особенной? Может хоть тут отец не отругает её и не заставит идти в свою комнату.       В обычном мире, в необычной семье она отличалась своей обычностью. И её пробирала такая горечь, когда люди узнавали из какой она семьи и сразу же переключались с неё на них. Горло скручивала боль, которая мешала спокойно дышать. И она не прекращалась, пока Ваня не уходила куда-нибудь, чтобы побыть в одиночестве. Она всегда всё делала без какой-либо помощи. Пока братья и сестра были на задании, она послушно брала скрипку и играла. И хоть тогда она чувствовала себя нужной.       И когда она собственными руками делала музыку, представить только, когда она чего-то добилась в этом, то она чувствовала себя не одной. Наверняка, в это время кто-то тоже играет. Или репетирует для выступления на большой прелестной сцене. И тысячи людей сейчас делают то же самое. И в какой-то миг на неё находило чувство, будто она является частью чего-то большого, и чувство это было волшебным.       Ваня как никто другой понимала, что слова имеют куда большую власть, чем физическая сила. Они могут изменить жизнь человека, могут её и разрушить. И когда она узнала, что мужчина, которого она должна называть отцом — умер, то даже слезинки не проронила. Все слезы она выплакала ещё будучи ребенком в своей ненавистной комнате.       И вот сейчас перед ней стоит Эллисон, которая в последнее время начала относиться к ней по-другому. Может, причиной этому наступающий конец света? Думать об этом Ване не нравилось, ни о конце, ни о том, что относятся к ней в зависимости от ситуации. Но она вроде как уже привыкла. Прохожие в этот момент смотрели только на её сестру, а рядом стояла лишь её тень — Ваня. Только вот глаза Эллисон были обращены на неё одну. И слова, которые она говорила тоже были обращены к самым дальним уголкам души. Казалось, что в мире никого кроме них нет, что людей будто вдруг не стало, а все звуки исчезли, остались только тихий звон в ушах и мелодичный голос сестры. Всё казалось ненастоящим, а в глазах сестры мелькало то, что Ваня прежде никогда не видела. Неужели её любят? Почему именно сейчас? Почему именно перед самой смертью? Ах, как же она мечтала об этом столько долгих лет. Удивительно то, что в глазах Эллисон она выглядит совсем по-другому.       В глазах любящего человека легче разглядеть себя, ведь нашему сердцу нужно зеркало. И в этот момент у Вани зародилась надежда, что все те годы, которые она провела в своей комнате, теперь погаснут на фоне чего-то большего. Некоторые вещи можно увидеть только на ужасном, пугающем фоне смерти.