праздные руки — мастерская дьявола

Холодная осенняя ночь расстилается над окраинами Готэма. Уже поздно. Ярмарка закрывается, но площадь вокруг неё остаётся под светом фонарей. Слишком тихо и пусто. Нет ни запаха попкорна, ни цирковой музыки. Только отвратительное чириканье сверчков то тут, то там. Близнецы лежат в трейлере, каждый на своей кровати — каждому по собственной клетке; это ж скука смертная. Мамочка благоразумно оставляет их на попечение друг дружке, пока сама тащит под юбку очередного пьяного клоуна. Слишком как всегда. Джеремайя лежит на своей постели и читает «Над пропастью во ржи», в то время как Джером борется с этими странными ощущениями у себя в животе, по-детски наивно положив подбородок на кулаки и прижавшись к подоконнику грудью. Он пристально наблюдает за тем, как парочка за окном сливается в страстном поцелуе. Их губы медленно двигаются, их языки лезут наружу, чтобы сцепиться. Это та-ак увлекательно. Джеремайя внимание на это обращает не сразу: сначала краем глаза пытается уследить, затем вскакивает, поправив на носу очки, и подходит ближе, чтобы посмотреть, на что же так уставился его брат. — Джером, это не твоё дело, — он закатывает глаза. Джером поворачивается на спину и мечтательно вздыхает, улыбнувшись. — Такое чувство, будто они веселятся больше, чем мы. — Это же противно. — Поверить не могу, что мы с тобой родственники. Ты такой глупенький, Джер. «Джер» вновь поправляет на носу очки и качает отрицательно головой. Ему не стыдно быть хорошим братом. — А ты когда-нибудь целовался? — Джером поворачивается в сторону близнеца и задаёт этот вопрос, чувствуя явное беспокойство, мотает коленями из стороны в сторону и скрещивает их. — Не, — Джеремайя облизывает палец и переворачивает страницу, сосредоточившись на буквах и буквах, и только на них. — Ага, я тоже. Он вздыхает и пристально смотрит на брата в ответ, оторвавшись от книжки. Тот, в свою очередь, слезает с постели, подходит очень близко, садится на край чужой кровати, не смотря на упрямство очкарика, и улыбается чересчур ошалело. — Что? — Джеремайя смотрит поверх книги и выгибает бровь. — А давай попробуем... — Попробуем что? — От удивления у него очень широко раскрываются глаза. — Ты знаешь, о чём я. — Нет. А Джером всё ухмыляется и садится ближе. Ещё ближе. Серьёзно? В животе что-то тянет. — Нет. — Джеремайя корчит гримасу отвращения и отворачивается в сторону. — Да прекрати, никто же не узнает. — Брат, как зараза, ползёт по краю, садится ближе, лезет к чужому лицу. — Посмотри на меня. Он хватает Джеремайю за щёки и прижимается своими губами к его губам. Реакция слишком однозначна — тот вскрикивает и извивается, будто червь в горячем пепле, всё пытаясь отбиться от назойливого рыжика. Бесполезно. И как не старайся сжать плотно губы, всё равно назойливые и влажные губы Джерома пролезут дальше, заставив сделать так, как хочется ему. Его язык вертится вокруг да около, не решаясь зайти слишком далеко, а потом.. Наступает время бросить белый флаг. Валяться под Джеромом слишком тяжко — совсем нечем дышать. — Ладно, — выпаливает Джеремайя, всё сильнее пытаясь вытолкнуть из собственного рта чужой язык. Джером отстраняется и позволяет ему договорить. — Я охотно повторю это снова, дай только отдышаться. — Справедливо. Джером укладывается рядышком и прикусывает клыками нижнюю губу. Это так мило. Рот его братика очень горячий и влажный, а на вкус, как яблочный леденец. Теперь понятно, почему взрослым так нравится целоваться. С другой стороны, сам Джеремайя не столь взволнован. И не потому что всё настолько плохо, — всё очень даже хорошо — а потому что это, блин, Джером. Его брат. Всего лишь его брат-близнец и ничего больше. Из плюсов лишь то, что практика и правда не помешает. А ещё это не больно. Джеремайя расслабляется, отбрасывает ворох мыслей в сторону и высовывает язык, подаваясь навстречу. Это ошибка. Подобные действия — двигатель рычага, и Джером думает о том, что теперь можно лезть дальше. Слишком понятно, очевидно, прямолинейно. Он тянется рукой к чужому члену и просовывает ладонь между ног. Джеремайя рыпается и раздвигает колени, отскочив. — Какого чёрта, Джей? — Что? А что не так? Джеремайя неловко сдвигается в сторону, поправив свалившиеся с носа очки. — Мы братья. Теперь даже элементарно в глаза смотреть стыдно. — И чё? Никто не узнает. — Не в этом дело, Джером. Мы переходим черту. Это аморально. Рыжик — тот, что повреднее — неприятно гогочет и не может поверить своим ушам. — Аморально? Вот ты зануда. — Не говори так. Ты же не станешь манипулировать мной. Ты выше этого. — А-ам, вообще-то нет. — Джером не мешкает, кладёт свою ладонь поверх чужих боксеров и высовывает язык, нарочито слащаво произнося каждое последующее слово. Джеремайя всё также бесполезно дёргается в дурацких попытках упрятать себя. — Джером! — Тебе же так это нравится. — Шёпотом. Джером переходит на шёпот и скользит рукой дальше, нежно потирая яички собственного брата. — Нет, — Джеремайя, кажется, срывается окончательно или что-то в этом роде, врёт, бесстыдно врёт и даже не краснеет, — краснеет слишком сильно — потому дёргается. Хорошо. Слишком-слишком хорошо. Физически — да, на эмоциональном же уровне всё идет под откос. Рука Джерома трётся о ткань боксеров, отодвигает край трусов — Джеремайя перестаёт дышать. Длинные тёплые пальцы обхватывают член и, пока парень успевает сообразить, тот твердеет в чужой ладони, предательски наливаясь кровью. Чем громче хихикает Джером, удовлетворяя собственное любопытство, тем сильнее краснеют щеки брата. Он так смущен. Как это возможно? Слишком уж стремно, когда стоит на собственного братца. Наверное, он больной на голову придурок. Ему всегда казалось, что он хороший мальчик, а быть хорошим мальчиком — хорошо. Это всё ложь. Он такой же странный, как и его злобный близнец. Джером набирает ритм. Его рука двигается от основания к самой головке и вновь опускается вниз. Он чувствует стояк в своей руке, а от этого — небывалое удовлетворение. Мысль о том, что они делают это вдвоём, заводит его сильнее. Вскоре рыжик чувствует, как член в собственных трусах твердеет и поднимается. Он перестаёт надрачивать брату, за что получает целую волну всхлипываний. Это от пустоты и незаконченности. Джеремайя прикусывает губу и жалостливо выгибает брови. Джером всё понимает, потому забирается на него, усаживается между раздвинутых ног и толкается навстречу, потираясь стояком о чужие бёдра. Ему так это нужно. Он просто должен сделать это, раз умирает от малейшего трения. Джеремайя всё ещё держится, упрямится и прячет стоны за плотно сжатыми губами. Ему хорошо. Просто так странно, что ему хорошо от члена брата. Внутри колет, а в животе узел упёрто тянет всё вниз. — Джей? Нельзя, — он трясётся и тягуче скулит, чувствуя, что конфликта с самим собой не избежать. — Тш-ш-ш, перестань вести себя, как ребёнок. Тебе ведь нравится, да? — Джером продолжает смеяться, ощущая собственный бугор в трусах. — Да, но... Джером напрягается сильнее и открывает пошло рот, заставляя брата полностью растеряться и забыть, о чём он только что говорил. Это сбивает с мысли. Это сбивает принципы, порядок и табличку «нельзя». В голове царят убеждение, запрет, отрицание, пока тело изнывает от боли и удовольствия. — Встань на коленки, — Джером имитирует трение вновь, отступив на пару сантиметров. Джеремайя, сощурившись, с подозрением смотрит на него в ответ. — Расслабься, солнышко, я не собираюсь в тебя его вставлять. Просто потрусь, не снимая трусов. И очкарик сдаётся, сделав то, о чём его только что попросили. Хорошего в этом мало, зато теперь перед глазами не будет маячить знакомая рожа, напоминая о том, под кем он стелется. Испытывать удовольствие, как оказалось, слишком странно. Парень морщится и прикрывает глаза, чувствует же, как в его задницу вжимается твёрдый и тёплый член. Головка скользит между ягодицами, а затем останавливается где-то посередине, и Джером толкается, наваливается на него. Член Джеремайи дёргается в ответ. Парень проклинает себя за то, что ему это нравится. Нравится то, как Джером сжимает его бёдра и грубо трётся пахом о промежность. Он шипит и кусает губу. Слишком жарко. Внутри и снаружи слишком жарко, всё тело болит от жадного неудовлетворения. Он никогда не испытывал чего-то подобного. Головка его члена упирается в ткань трусов. Джеремайя отчаянно хочет потереться об брата, но не может оказать ему такую честь вслух. Так нельзя. Ни своей рукой, ни чужой. Просто потому что это идёт врознь с собственными убеждениями. Он просто не может спустить на глазах у брата. Джером был прав. Его близнец и правда такой глупенький. Рыжик трётся тканью, натянутой на головку, о ткань чужих боксеров и стонет от этого неистово, понимая, что дозы удовольствия начинает не хватать. Ему нужно нечто большее, чем тёрки сквозь тряпку. Член болит и пульсирует, нужно лишь только дойти до конца. Джером облизывает губы и смотрит на задницу перед собой. Нужно действовать быстро, чтобы братик не успел увернуться. Нужно застать Джеремайю врасплох. Он высовывает член наружу и втихаря сплёвывает на ладонь — его умопомрачительный близнец не такой уж и умный. Джеремайя чувствует, как быстро с него стягивают трусы и как нечто очень горячее слёту упирается ему в проход. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, всё тело охватывает жгучее, тянущее к чертям нечто, и оно заставляет сжать побледневшими пальцами подушку и заплакать. — Джером! — Глаза намокают разом. — Пожалуйста, не надо! — Расслабься, братик. Всё будет хорошо, если ты расслабишь задницу. Ну, я об этом слышал. — Джером неуверенно пожимает плечами и совершает первый толчок. Джеремайя мучительно стонет и зарывается лицом в подушку. Он не понимает, как вообще смог брату довериться. Возможно, всё это дерьмо он заслужил из-за собственной наивности. В противном случае, это просто кара за то, что ему так нравилось, как Джером его трогает. Это ненормально. Он ненормальный. Джеремайя мантрой про себя повторяет целые куплеты о том, что он всё это заслужил. Неестественный мазохизм, ещё чего. Джером продолжает блаженно трахать своего брата, вбивая в матрас, и не обращает ровным счётом никакого внимания на громкие всхлипы. Он такой эгоистичный и ужасный человек, а вот Джеремайя — о нет — хоро-оший. Близняшки такие разные, словно ночь и день. Джером, к примеру, уже сегодня продолжит спать без задних ног. Он так дьявольски обожает эксперименты и фокусы, что готов их проворачивать с собственным братом — это его кровь и плоть. Джеремайя ещё долго не сможет отбиться от ночных кошмаров. Кажется, кружится голова. С улицы доносится молчание сверчков, скрипит кровать монотонно, и липкие хлюпанья неприятно раздаются прямо под ними. Это не похоже на реальность. Всё происходит так, словно в другом измерении. Это похоже на обычную галлюцинацию, которую можно запросто словить после грибов или травы Грейсона. Проблема в том, что в данной галлюцинации не за что ухватиться. Здесь нет ничего хорошего. Только стыд и страх. Джером внимательно следит за своим братом со спины. Наблюдает за тем, как тот сжимается и громко дышит, задыхаясь от боли. Он протягивает руку и обхватывает пальцами его член, слышит, как перестаёт сражаться парень под ним. Джеремайя теряется и задыхается ещё сильнее, когда пальцы трогают нежную плоть. Он благодарен за то, что брат пытается отвлечь его от боли в пояснице и заднице. Его пальцы очень осторожно двигаются вверх-вниз. Тело расслабляется, и боль становится чуточку тише. Теперь легче привыкнуть, легче расслабиться, легче. Тепло перестаёт уединяться внизу и распространяется по всему телу. Удовольствие накатывает незаметно, когда Джером задевает простату головкой своего члена. Глаза болят. Джеремайя глупо хлопает ресничками и поражается собственному согласию. Это похоже на райское наслаждение. Несколько мгновений назад он ненавидел брата больше всего на свете и проклинал его имя вместе с существованием, но теперь всё резко изменилось. Джеремайя толкается навстречу и насаживается на чужой член, чтобы испытать всё это вновь. Боже правый, ему так хорошо. Остановиться сложно. А потом разом понятно становится, что Джером остановится первым и даст заднюю, выходя из него, — как назло, станет пусто и очень нехорошо. Джеремайя не горит желанием оставаться здесь одиноким лузером. Он думает о том, что так нечестно. Теперь, видимо, всё вернётся на круги своя. Что будет потом? Просто Джеремайя никогда не чувствовал себя одиноким. Он ни в ком не нуждался, и ему было комфортно жить в таких условиях до сегодняшнего дня. Всё изменилось. Его брат показал ему нечто большее, чего он и не просил. Теперь всё по-другому (?!) Джером с ума сходит от восторга, глядя на расплывающееся лицо близнеца. Ему слишком хорошо — это трудно не заметить. Теперь они кончат вдвоём, и от мысли об этом почти что сносит крышу. Джеремайя дрожит и сжимает трясущимися пальцами постельное белье белого цвета. Он никогда бы не подумал, как нечто столь отвратительное сможет доставить ему столько удовольствия. Неправильное теперь вписывается в один ряд с «хорошо». Как такое возможно? Пусть Бог помилует его несчастную душу. Джером продолжает вбиваться с новой силой. Он стонет чересчур громко и шумно, набирая темп. Осталось ещё чуть-чуть. Трудно сдержаться. Да и кто бы такое выдержал? Внутри так узко и жарко, рыжик спускает, выгнувшись. Джеремайя хочет кончить за ним почти что следом. Его тело болит, и мышцы сковывают спазмы где-то там, внизу. Капли белой жидкости вытекают наружу, от одного только запаха и близости он заводится ещё сильнее. «Вот же ж блять, » — думает Джеремайя. Теперь он такой же гнилой, как и его братец. Он на вид только приятнее, а ещё манерный слишком, но. Но фактически они одинаковые. Эта тайна становится явной только сейчас. Только бы не для всех. Пальцы у брата гладкие и приятные. Он двигает ими в нужном темпе и наваливается со спины. Покалывание внизу становится сильнее, и Джеремайя безнадёжно кончает прямо в чужую ладонь. Вся его сущность каплями собирается на чужой руке. Джером не может перестать смеяться. Он это сделал. Он заставил милого, славного и такого скромного братика кончить для него. Из-за него. Теперь рыжик чувствует силу. Он будто пьян, но полон сил. Если он способен на такое, значит, теперь его возможности безграничны. Джером сможет манипулировать всеми подряд, как кукловод марионетками. Весь мир у его ног. Это грандиозно. Это. Парень выходит и заваливается рядышком, падая с удовлетворенным вздохом на матрас. Джеремайя поворачивается на спину и вытягивает ноги вперёд. Он чувствует себя по-другому. Это трудно объяснить. Он чувствует себя грязным и заполненным. Словно всё это время он жил во лжи, словно пропустил какую-то часть своей жизни, и теперь этот момент восполнил. Самое отстойное заключалось в том, что всё это идеи Джерома, а не его самого. И он не хотел быть частью этого, но теперь мир перевернулся кверху ногами. Их мать слишком холодна. Джеремайя — любимчик, но не получает всего сполна. Его не ценят, его не обнимают. У мальчиков нет даже бабушки или тёти, которая бы любила их. Они есть друг у друга — на этом всё. Интересно, а Джерому хватает внимания? Наверное, он счастлив, но никогда не признается в этом. И теперь рыжик так странно смотрит, заставляя Джеремайю спрятаться под пододеяльниками. На самом деле, Джеремайя хочет — очень хочет — обнять брата за талию и прижать к себе, признаться, как сильно он любит его; это что-то из разряда неприхотливых фильмов, где девушки так и лезут целоваться к своим парням. Ему ведь всё равно не хватит смелости. Он не хочет, чтобы Джером пожалел обо всём этом и сбежал. А ещё он не уверен, был ли этот раз последним. Наверное, рыжий просто использовал его во имя эксперимента. Джеремайя сворачивается калачиком под одеялом и отчаянно вздыхает, думая о том, что это неправда, и Джером не смог бы так с ним поступить. Он верит брату и верит в то, что всё это он заслужил. Он надеется на лучшее, но понимает, что сглупил. Плохие мальчики заслуживают дерьмовой жизни. По крайней мере, так говорит их мама.